Кина не будет - Каневский Александр Семенович (читать лучшие читаемые книги txt, fb2) 📗
ЖИВИДЗЕ: Всех нас хранит господь. Но срок хранения — у всех разный. Это не я придумал — этому жизнь научила… Проводите меня до машины.
Они выходят из кафе.
ЖИВИДЗЕ: Понимаю, что вам надо поговорить с моими работниками. Можете беседовать в моём кабинете, я предупрежу секретаршу.
ПАХОМОВ: Спасибо.
Они подходят к машине, ожидающей Живидзе. Он кладёт руку Борису на плечо.
ЖИВИДЗЕ: Пообещайте найти убийцу. Я не стану мстить — я хочу посмотреть ему в глаза и спросить: «За что?»
ПАХОМОВ: Обещаю. Я не успокоюсь, пока не найду этого бандита!
ЖИВИДЗЕ: Я вам верю. (Взялся за ручку дверцы. Остановился.) Есть такой тост: молодой муж Шота на день поехал в командировку. Три дня прошли — его нет. Заволновалась молодая жена, послала в десять городов десяти друзьям телеграммы. И пришли из десяти городов ответы: «Не волнуйся, Шота у нас»… Грузины завершают: «Так выпьем за верных друзей, которые в трудную минуту всегда приходят на помощь»… Я бы хотел иметь вас своим другом.
Открыл дверцу, сел на заднее сиденье, и машина и помчалась в аэропорт.
Квартира Колобка. Григорий с Еленой уезжают. Колобок провожает их до входных дверей, прощается:
КОЛОБОК: Леночка, я, как ваш лечащий врач, требую, чтобы теперь вы каждый вечер являлись ко мне на консультацию: я буду вас сажать не в кресло, а за стол и проверять, хорошо ли работают ваши зубки!
Елена и Григорий в машине, он везёт её домой.
ЕЛЕНА: У тебя замечательные и папа, и дядя! Они мне очень понравились! И все гости такие милые. А у папы есть жена?
ГРИГОРИЙ: Есть. Её зовут Маруся. Это одна из его беззубых пациенток, которая, в отличие от предыдущих, починив челюсти, не покинула его и уже два года ведёт его хозяйство.
ЕЛЕНА: А почему её вчера не было?
ГРИГОРИЙ: Она на два дня уехала помочь своей старенькой маме, которая живёт под Москвой. Завтра вернётся.
ЕЛЕНА: До встречи с папой она была замужем?
ГРИГОРИЙ: Нет. Ей было некогда: всю жизнь она решала проблемы своей фабрики, своих друзей, соседей, сослуживцев. Истинно советский человек, она с детства была приучена к тому, что личная жизнь должна быть на последнем месте, главное — это партия, государство и народ. Она вышла из коммуналки, но коммуналка не вышла из неё. Бездетная, одинокая, привыкшая яростно защищать свою конфорку на общей кухне, всегда готовая к самообороне, разговаривает громко, на грани крика. Даже ласковые слова, адресованные папе, типа «Ты такой хороший!», произносит резко и агрессивно, будто не хвалит, а обзывает. Папа добрый, он объясняет: «Это её одиночество кричит, поживёт в семье — пройдёт».
ЕЛЕНА: Но она ценит это?
ГРИГОРИЙ: Она его любит. Полюбила, незаметно для самой себя. Я вижу, как она заботится о нём, как ревнует к молодым пациенткам. Понимает, что её крикливость ему неприятна, но переделать себя не может, но старается!
ЕЛЕНА: А как она тебя воспринимает?
ГРИГОРИЙ: По-своему замечательно! Сразу сажает за стол, закармливает пирожками и кричит: «Ешь, ешь, худоба несчастная!»
ЕЛЕНА: Ты знаешь, мне хочется ещё побывать у твоего папы.
ГРИГОРИЙ: Папа будет счастлив! И я тоже!
Назавтра они опять приехали к Колобку. Дверь открыла Маруся.
МАРУСЯ: Привет! Ты Елена?
ЕЛЕНА: Да.
МАРУСЯ: А я Маруся. Ну-ка, покажись!
Внимательно рассматривает Елену, потом за её спиной показывает Григорию выставленный большой палец правой руки, мол, «на пять!» В переднюю выбегает Колобок, обнимает гостью.
КОЛОБОК: Я так рад! Быстрей за стол: проверим, как работают ваши зубки!
ГРИГОРИЙ: Папа, почему ты сопишь?
КОЛОБОК: Из-за Леночки: у неё такие длинные ресницы — она ими взмахнула, возник порыв ветра, и я простудился… Прошу всех в гостиную!
МАРУСЯ: Погоди! Я её в кухню заберу, покажу, как пирожки лепить. (И тут же доброжелательно нахамила.) Ты ведь этого не умеешь, красавица писаная-обписанная!
Вход в здание. У входа, на стене, названия разных организаций. Среди них металлическая пластина с вычеканенной надписью «Тбилисо» — название фирмы Живидзе. Пахомов поднимается на второй этаж, видит на дверях такую же металлическую пластину, входит, осматривается: коридор, ковровая дорожка, красивые канделябры, картины на стенах — видно, что фирма в порядке. Коридор упирается в приёмную. Справа и слева по две двери в разные отделы. Одна из дверей приоткрыта, оттуда доносятся женский плач и причитания. Борис невольно заглядывает и видит грузную брюнетку среднего возраста, залитую слезами. Сквозь плач проскакивают выкрики.
БРЮНЕТКА: Этот негодяй!.. Этот мучитель!.. Этот изверг!.. (Её пытаются утешить несколько сослуживцев. Но она не унимается.) Он издевается надо мной! Я этого не выдержу! Он меня убивает!
И снова рыдание и потоки слёз. Срабатывает комплекс правоохранителя: Пахомов делает шаг к дверям, но останавливается, услышав…
БРЮНЕТКА: Он опять не съел манную кашу! Назло мне он её выплёвывает!
Борис понимает, что его помощь не требуется, и входит в приёмную. Там сидит секретарша Алиса. У неё в руках раздетая кукла Барби — она надевает на неё кружевные трусики, рубашечку, платье. Увидев Бориса, прячет куклу в стол.
АЛИСА: Это для дочки, ей завтра три годика.
Она встаёт, потягивается, слегка качнувшись на своих высоких каблуках. В глазах Бориса можно прочитать: «Зачем к таким длинным ногам ещё такие каблуки? Она и так состоит из одних ног!»
АЛИСА: Шеф звонил: разрешил вам пользоваться его кабинетом.
ПАХОМОВ: Тогда прошу!
Он жестом приглашает её войти, усаживает в кресло и садится напротив. Она откидывается на спинку, забрасывает ногу на ногу и с усмешкой сообщает.
АЛИСА: Я готова к даче показаний. Но, мне кажется, вас отвлекают мои ноги.
Борис сперва теряется, но тут же берёт себя в руки и переходит на её развязный тон.
БОРИС: Да. Красивые женские ноги — это моя слабость.
АЛИСА: А ваша сила?
ПАХОМОВ: Они же. Было, было, не пропускал…
АЛИСА: Почему в прошедшем времени?
ПАХОМОВ: Влюбился, женился, люблю жену.
АЛИСА: Из моего опыта, одно другому не мешает. Но не буду испытывать вашу верность жене.
Она опускает ногу и натягивает юбку пониже, прикрыв оба колена. Борис заставляет себя отвести взгляд от её ног.
ПАХОМОВ: Хотите сигарету?
АЛИСА: Пока нет.
ПАХОМОВ: Тогда первый вопрос: почему она так горько плачет?
Он указывает на дверь, за которой слышны рыдания брюнетки.
АЛИСА: Потому что одинока: у неё никого нет, кроме мужа.
ПАХОМОВ: А у вас?
АЛИСА: У меня много мужей. Правда, чужих.
У него вдруг вырывается…
ПАХОМОВ: А от кого девочка?
АЛИСА (спокойно): От мальчика.
Пахомов немного смешался.
ПАХОМОВ: Простите. Это бестактный вопрос.
АЛИСА: Ничего, вы же по долгу службы… А вот теперь угостите сигаретой. (Он протягивает ей пачку, подносит зажигалку. Она затягивается и продолжает.) Был один, звали Шурик. Я его даже любила. Думали пожениться, но он пил, дрался, кому-то печень отбил, его посадили. Через год вернулся — на меня уже не смотрел, его женщины перестали интересовать. Почти как у Окуджавы.
Пропела:
А Шурик вернулся, а он голубой…
Выпускает несколько колечек дыма.
Квартира Колобка. Когда ужин был уже в разгаре, раздался звонок, и в гостиную ворвался Матвей, брат Маруси, мужчина лет сорока, весёлый, энергичный, довольный собой.
МАТВЕЙ: Простите за опоздание, но у меня уважительная причина, наша организация проводила очередную акцию: мы разбили Москву на квадраты и пикетировали у аптек, чтоб не покупали израильские презервативы.
КОЛОБОК (удивлённо): Почему? Ты считаешь их некачественными?
МАТВЕЙ: Наоборот, они непробиваемы! Поэтому они и шлют нам свои презервативы — и знаете для чего? В газете «Послезавтра» чётко написано: чтобы русские не размножались!
