Бывает и хуже? Том 11 (СИ) - Алмазов Игорь (полная версия книги TXT, FB2) 📗
Он выдержал паузу.
— Ладно, — сказал следователь другим голосом. — Значит, к документам. У меня тут есть кое-какие материалы. Вы владеете собственной травяной лавкой. Так что вы, целительством занимаетесь?
Решил поддеть через это.
— Все бумаги в порядке, — пожал я плечами. — Это моё хобби.
— И вы направляете туда пациентов.
— Я не выписываю рецептов на травяные сборы и не рекомендую их вместо назначенного лечения, — сказал я. — Ни одного такого назначения в медицинских картах вы не найдёте. Проверяйте, карты все на месте.
Он заходил с разных сторон. Я отвечал на всё, что касалось фактов, и молчал там, где начинались предположения, каждый раз повторяя одну и ту же фразу «Прошу зафиксировать вопрос в протоколе».
Меня было не запугать. Не сломать за один разговор. И не запутать.
Наконец следователь закрыл папку и вышел. И меня определили в камеру.
Помещение три на четыре, две двухъярусные шконки, унитаз за низкой перегородкой, лампа под потолком в сетке. Воздух спёртый, с запахом пота и хлорки.
Я и мой сосед, мужчина лет сорока в спортивной кофте.
— Приветствую, — поздоровался с ним я.
Или мне надо уже учиться говорить на тюремном жаргоне? Вечер в хату?
Он повернул голову.
— Здорово, — сказал он. — Дмитрий.
— Александр.
И всё, разговор закончился, он снова отвернулся к стене.
Я сел на свободную шконку и минут пять смотрел на него.
Профессиональная деформация — штука неотключаемая. Даже при аресте, и с кучей своих проблем, я заметил, что с соседом что-то не так.
Бледность, испарина. Поза эмбриона с поджатыми коленями, так лежат, когда болит живот. Дыхание частое, поверхностное.
— Дмитрий, — сказал я. — Живот болит?
— Отстань, — глухо ответил он.
— Я врач, — сказал я. — Терапевт. Живот болит?
Пауза. Потом он резко сел, согнулся пополам. И его вырвало прямо на пол.
Я успел придержать ему голову. Рвота была обильная, желчью. Значит, его рвало ещё раньше, а он молчал.
— Так, — сказал я. — Ложись на бок, быстро.
Я уложил его на левый бок, подтянул колено, голову повернул набок, подложил под щёку скомканное одеяло. Классическое восстановительное положение.
Руки работали сами. Пульс сто двадцать четыре, нитевидный, слабого наполнения. Кожа холодная, влажная. Я приложил ладонь ко лбу, температура есть, невысокая, тридцать семь с небольшим.
— Где болит? Покажи пальцем.
Он мотнул рукой поперёк живота, от левого подреберья к спине.
Опоясывающая боль, многократная рвота, не приносящая облегчения. Тахикардия.
Я осторожно положил руку ему на живот. Мягко надавил и отпустил.
Живот вздут, при пальпации в эпигастрии резкая болезненность. Но доскообразного напряжения мышц нет. При прободной язве живот твёрдый, как доска, и боль как удар кинжалом, внезапная. А здесь боль нарастала со вчерашнего дня.
Острый панкреатит. Почти наверняка. Проверил праной… Да, так и есть.
— Пил вчера? — спросил я.
— Позавчера, — прошептал он. — Крепко.
Ну конечно.
Я встал, подошёл к двери и забарабанил кулаком.
— Врача! Человеку плохо!
— Чё орём? — появился охранник.
— В камере человек с острым животом, — сказал я. — Многократная рвота, тахикардия сто двадцать четыре, холодный пот. Предположительно острый панкреатит. Нужен дежурный врач и скорая.
— Симулянт, — отмахнулся охранник.
— Так, — сказал я. — Панкреонекроз развивается за шесть-восемь часов. Если этот человек умрёт у тебя в камере, будет проверка. Будет вскрытие, и патологоанатом напишет диагноз с указанием, за сколько часов процесс развился. И отвечать будешь ты. Зови врача сейчас же.
Он посмотрел на меня, и всё-таки отправился за врачом.
Я вернулся к Дмитрию и влил в него прану. Сколько мог, чтобы приглушить боль и притормозить воспалительный процесс.
— Слушай, док… — Дмитрий сглотнул. — Я не помру?
— Не помрёшь, — сказал я. — Это лечится. Голод, холод и покой, капельницы, три-четыре дня в реанимации, потом в палату, потом диета на полгода и никакого алкоголя вообще. Совсем. Понял?
— Понял, — прошептал он. — Док… а я думал, само пройдёт. Я ж терпел.
Чтобы отвлечь его, я спросил:
— Ты откуда?
— Энгельс, — выдохнул он. — Крановщик я. Тут по глупости… подрался. Из-за ерунды полной.
— За что дрался?
— Да он про жену мою… — он сморщился. — Ну и я не сдержался.
Он рассказал мне про детей, про свою работу. Я вливал в это время прану. Потом пришёл дежурный врач.
— Что тут? — устало спросил он.
— Мужчина, сорок один год, — начал я. — Со вчерашнего дня ноющая боль в эпигастрии, за последние три часа резкое усиление, боль опоясывающая, отдаёт в спину. Многократная рвота, последняя желчью, облегчения не приносит. Пульс сто двадцать четыре, слабого наполнения. Кожа холодная, влажная. Субфебрилитет. Живот вздут, при пальпации резкая болезненность в эпигастрии, мышечного дефанса нет. Позавчера обильное употребление алкоголя. Предполагаю острый панкреатит.
Врач моргнул.
— Вы кто?
— Терапевт. Заведующий терапевтическим отделением, Аткарск.
— А-а, — он посмотрел на меня с уважением. — Ясно. А вы тут…
— А я тут по недоразумению, — сказал я. — Смотрите пациента.
Он присел, осмотрел, прощупал живот, послушал, померил давление.
— Похоже на то, — сказал он, выпрямляясь. — Нужна госпитализация.
— Правильно, — сказал я. — И передайте им про алкогольный анамнез, это важно для тактики.
— Передам, — кивнул он.
Далее приехала скорая и забрала Дмитрия прямо из камеры.
Я остался один.
Через десять минут дверь снова открылась. Тот самый охранник стоял на пороге с ведром, тряпкой и кружкой чая.
— Это… — он неловко поставил кружку на столик. — Уборщица утром придёт, а пока вот. Чтоб вы не в этом сидели, можете убрать.
Мило. Я вытер пол, слил грязную воду в унитаз, отдал ему ведро и швабру. И выпил чай.
После этого меня пригласили в комнату к адвокату. Наконец-то добрался Михаил Борисович.
— Александр Александрович, — он крепко пожал мне руку. — Прошу прощения, что долго. Я навёл справки, и ситуация довольно серьёзная.
— Говорите прямо, — сказал я.
Он выложил на стол папку.
— Против вас собран не иск, а пакет документов. Причём собранный заранее и качественно. Это делали не за одну ночь, это готовили минимум две недели. Смотрите сами.
Он начал выкладывать документы.
— Первое. Показания шести свидетелей. Все они жители Аткарска, все утверждают, что вы публично называли завод причиной их болезней, при этом никаких обследований им не проводили. Четверо из них, по моим сведениям, работают на заводе, но в показаниях это не указано. Проверим.
— Проверим, — согласился я.
— Второе. Копии рецептурных бланков на некие «сборы», якобы с вашей подписью. Третье. Скриншоты страниц в социальных сетях, где человек с вашим именем и фотографией рекламирует травяные сборы и обещает исцеление от «болезней, вызванных промышленными выбросами». Формулировка, заметьте, отличная. Она сразу связывает вас и с целительством, и с коммерческим интересом в теме завода.
— У меня нет соцсетей, — хмыкнул я.
— Я знаю, — кивнул он. — Я уже отправил запрос администрации ресурса о дате создания страницы и IP-адресах. Если её создали три недели назад — это уголовное дело о фальсификации.
Он собрал бумаги обратно.
— Всё это грамотно упаковано. И вот сумма ущерба в пять миллионов двести тысяч. Сумма подобрана так, чтобы суд не имел морального права отпустить вас просто под подписку. При таком ущербе избирается мера пресечения посерьёзнее. Это про то, чтобы вас закрыть.
— Я так и понял, — сказал я. — Хорошие новости есть?
— Есть, и хорошие, — он впервые улыбнулся. — Пробы отобраны идеально. Юридически безупречно, я такое редко вижу. Они в лаборатории с пометкой «срочно», и Сергей Викторович приложил копию заявления в прокуратуру, что делает задержку результатов крайне неприятной для лаборатории.
