Год 2000-й. Перелом эпох (СИ) - Михайловский Александр Борисович (версия книг TXT, FB2) 📗
— Успокойтесь, вы в безопасности, — повторила моя мучительница. — Уберите же от лица этот дурацкий платок и поглядите, кто сидит перед вами.
— Ик! — вырвалось у меня скорбное восклицание, вслед за чем я бурно высморкался. — П… простите, да… Да, я сейчас, ик!
— Вдохните глубоко и посчитайте до пяти, — снова произнесла госпожа Бергман. — А потом откройте наконец свое лицо.
Я так и сделал, то есть посчитал. Почему-то даже приятно (если можно так выразиться в данных обстоятельствах) было подчиняться команде этой властной женщины. Никто не кричал на меня, не угрожал. Я был в их руках; мне говорили, что надо делать, и я повиновался*. И раз они меня вернули из ада, значит, я им нужен? Данный факт меня немного ободрил, однако на икоту никоим образом не повлиял.
Примечание авторов: * Миша Меченый был знатный подкаблучник и латентный куколд. Просто сексуальные игры между доминирующими и субмиссивными супругами тогда еще были не в моде даже на Западе.
Я убрал платок — и…
— Ик⁈ — изумленно произнесла моя неконтролируемая диафрагма.
То, что я увидел, было настолько невероятно, что я принялся протирать платком глаза.
Но не помогло… Передо мной, прямо напротив, сидел… я сам. И точно так же пялился на меня. Он, правда, не икал, но был бледен, и его нижняя губа тряслась, что свидетельствовало о столь же сильном потрясении.
И в этот момент в комнату вошел тот, кто и вверг в меня в юдоль вечных мук (он же, очевидно, и вернул меня оттуда). Могущественный, страшный господин Серегин, император Галактики… Верный слуга Бога, его Бич и Меч… Нет, я не могу, не могу встретиться с ним взглядом! Сопровождал его худощавый мужчина неопределенного возраста и невзрачной внешности: посмотришь второй раз, и не узнаешь. Но поскольку он тут свободно разгуливает в компании Божьего Бича, это, должно быть, очень важная персона.
* * *
Господин Серегин, окинув меня и другого меня удовлетворенным взглядом, пояснил, что вытащил меня, то есть нас, из глубин ада, чтобы мы покаялись в своих прегрешениях и объяснили, как дошли до жизни такой. Вот примерно так он сказал, без всякой напускной любезности, но и без глумливости. Потом немка щелкнула пальцами, и мое тело оцепенело.
Первым должен был говорить тот, другой я. Видя, какое впечатление на меня произвела встреча с самим собой, немка невозмутимо пояснила, что этого, как она выразилась, персонажа господин Серегин подбил на взлете в восемьдесят пятом году, заменив на коммунистического ортодокса и сталиниста Григория Романова.
Ох, как он пел… Слова лились из него рекой, и становилось понятно, что он (я) не утаит ничего, вывернув перед этими людьми даже то, что сам я (он) старался никогда не вспоминать — уж слишком откровенным позором веяло от тех дел. Да, я не узнал ничего нового, однако лишний раз убедился в собственной мерзкой сущности, которая стала произрастать во мне еще с далеких детских лет. Я испытывал бесконечный стыд, слушая его (себя) — но не столько из-за отвращения к самому себе, сколько потому, что все это слышали ОНИ…. На лицах императора Галактики и его верных псов читалась насмешливая брезгливость. А я второй заливался соловьем, и все больше обнажалась наша с ним душа — гадкая, дряблая, зловонная, гниющая чудовищными язвами — именно такой я видел ее в аду… Причем во мне это было выражено в гораздо большей степени нежели в нем. И вот теперь те картины из Преисподней все отчетливей вставали передо мной по мере того, как другой я рассказывал о своих (моих) прегрешениях… Все было выложено подробно, начиная с периода детства и юности: прислуживание германским властям в период оккупации и бумага на немецком языке, которую я подписал по требованию офицера с приметным шрамом на щеке, и последующая карьера всеми правдами и неправдами из комбайнеров в Генеральные Секретари ЦК КПСС. На этом пути я никого не жалел, прибивался к сильным (Андроповский клан), топтал слабых, брал взятки и беззастенчиво пользовался служебным положением в личных целях, а также не упускал и малейшей возможности проникнуть на следующий уровень номенклатурной пирамиды. Движение вверх сделалось смыслом моей жизни, как у сперматозоида, который не думает и не сомневается, а лишь стремится вперед, к заветной цели. В каждом забеге их участвуют миллионы, а к финишу придет только один… Меня (его) подбили у той роковой черты, когда он (я) думал, что уже достиг самого высокого поста в Советском Союзе, и дальше его не ждет ничего, кроме сияния славы великого реформатора и миротворца.
И тут я особенно отчетливо понял, что между мной и им (другим мной) все же есть разница. Он еще не успел совершить наших главных преступлений. Так что наверняка его не мучали в аду…
Настала моя очередь говорить, продолжив с того места, на котором тот остановился. Понимая, что под воздействием каких-то чар не могу контролировать свои речи (как привык это делать, в чем-то лукавя, что-то утаивая или искажая), я начал буквально исповедоваться перед господином Серегиным. Я точно так же заливался соловьем, как и другой я, ужасаясь собственной откровенности и невозможности последовать рефлексу хоть на йоту приуменьшить на словах свои прегрешения.
Внимательно слушал мои излияния и гость Серегина, и лицо его при этом казалось чрезвычайно серьезным, почти окаменевшим.
Во время повествования я сам отслеживал свое превращение из дурака и труса в безнадежного грешника, осознающего свои злодеяния. Я словно бы наблюдал за собой со стороны, и адский огонь стыда вновь мучительно жег меня изнутри.
Когда началась моя трансформация? Конечно же, предпосылки были заложены изначально, с детства, когда немцы, оккупировавшие нашу территорию, казались мне вполне славными миролюбивыми людьми, желающими лишь порядка. У них были красивые улыбки и вкусные шоколадки, они так весело играли на губной гармошке…
Да, все связано… Видимо, как раз тогда ад начал вкрадчиво захватывать мою душу, даря в дальнейшем исключительную благосклонность судьбы. Именно ад поставил меня на самую высокую вершину… И поначалу все было хорошо, народ меня любил — такого молодого, красивого, с лицом живого человека, а не мумии. Потом наступил роковой восемьдесят шестой год. И вот в апреле грянуло роковое слово «Чернобыль»… Чудовищная катастрофа потрясла всю страну. А уже в ноябре состоялся саммит в Рейкьявике, который потом часто снился мне в тягостных кошмарах. Там, во время встречи с глазу на глаз Рональд Рейган выложил передо мной ворох компрометирующих документов, собранных на меня американской разведкой. Голубые глаза американского президента смотрели на меня с победным торжеством: мол, делайте, что мы скажем, мистер Горбачев, или все это станет достоянием свободной западной прессы, и тогда вам точно не усидеть в своем кресле. Переводчик там был только американский, из бывших наших, и, повторяя слова за президентом, он испытывал откровенное наслаждение моим унижением. Я же холодел и затравленно улыбался. И кивал… Кивал, глядя сквозь запотевшие очки на эти страшные бумаги, обжигающие руки… Меня загнали в угол. Все мои грешки, как оказалось, заботливо собирались и тщательно подшивались. Ни один из них не остался незамеченным.
Это был шантаж в любимом американцами стиле под дулом пистолета. Мистер Рейган, видимо, знал, как это делается, ведь много раз играл такие сцены в кино: он просто упивался ситуацией, чувствуя себя точно на экране. Он любовался собой. Он лучился дружелюбием, одновременно презирая меня. Более того — он испытывал брезгливость ко мне, такому жалкому, слабому, поверженному, ткнутому лицом в собственное дерьмо. Он просто топтался по мне, и эта его холодная улыбка была страшнее издевательского гогота…
Да, все это было именно в Рейкьявике, а не на Мальте. На Мальте в восемьдесят девятом году я встречался уже со следующим президентом Джорджем Бушем, и тогда этот солдафон относился ко мне как немецкий комендант к бургомистру оккупированного городка в стиле «принеси, подай и пошел вон». И я вновь сгорал от стыда и унижения, но быстро убедил себя, что все это делается во благо, и стыдиться, собственно, нечего. Ведь в конце концов наконец будет мир… И советские люди, возможно, еще скажут мне спасибо. Возможно… Я очень хотел тогда надеяться на это. На Западе, В Америке это «спасибо» я слышал постоянно, и оно грело мне сердце.
