Год 2000-й. Перелом эпох (СИ) - Михайловский Александр Борисович (версия книг TXT, FB2) 📗
Тогда же и там же
Михаил Горбачев, он же Миша Меченый, он же Горби, он же Пятнистая Иуда
Я был в аду. Все бабушкины байки, что она рассказывала когда-то очень давно, оказались правдой…
«Боженька накажет», «Бог все видит» — так моя бабка, худенькая старушка в платочке, говорила нам, своим внукам, когда сердилась за озорство. Мы тогда посмеивались, будучи пионерами, а следовательно, атеистами. Хоть и боролась молодая советская власть с церковью, а из крестьян было ничем не выбить веру в своего боженьку. Тайком все они, старики, верили, иконы в углу держали, молились украдкой. Мы же бога не боялись. Какой еще рай, какой ад? Как можно быть такими отсталыми, чтобы принимать всерьез эту чепуху?
Но в аду я побывал… и теперь точно знаю, что он есть. И вверг меня туда вовсе не боженька. Боженьку я даже не видел… Все это сделал со мной тот ужасный всемогущий господин Серегин, что пришел невесть откуда — теперь-то я догадываюсь, что сам Бог просто не захотел марать руки о такую мразь, как я…
Я оказался там мгновенно и неожиданно, осознавая при этом, что даже не умер, ведь меня никто не убивал. И там, в аду, все было точно так, как рассказывала бабка. Впрочем, нет — намного страшнее… Вряд ли можно даже найти слова, чтобы описать это место. Любые описания не передадут и сотой доли ужаса, тоски и безысходности, что испытал я там.
Не было никакого пути в ад. То есть я не шел туда, не падал и не летел (впрочем, бабка никогда и не употребляла подобные глаголы, говоря, что «туда не приходят, а просто попадают, дурья ты голова!»). Ад, можно сказать, обрушился на меня — и был он подобен многократно усиленному ночному кошмару. Но ощущался, однако, совсем не так, как кошмар, ибо я полностью осознавал себя, все помнил. Ад был… реалистичен. Со всеми звуками, запахами. Кругом пламя и жар, кипящие котлы, мускулистые черные трехметровые черти с горящими красным светом глазами и с вилами в волосатых руках. Вопли, стоны, истерический хохот… И — да, тот самый «скрежет зубовный», один звук которого вызывает невыносимые муки… Там пахло серой и горелой плотью, гнилью и экскрементами. И запах этот был густой, почти осязаемый. Словно здесь осело все зловоние, во все века существовавшее в мире живых.
Я трепетал. Трепетал и жаждал спасения. Но именно здесь, в аду, ко мне вдруг пришло отчетливое, но запоздалое понимание, что Бог есть. Это было так, словно мне открылись врата Истины: так, наверное, бывает со всеми, кто переступил черту между жизнью и смертью. Очевидно, примерно это имела в виду бабка под словом «откровение». Я понял: Бог есть, Он везде, весь наш мир у него на ладони, всех он слышит, и ни одна судьба человеческая не остается без Его внимания. Но есть только одно место, где Его нет. Это ад — вот этот самый. И значит, бесполезно сейчас в чем-то раскаиваться, просить помощи и прощения — Он не услышит меня. Для всех тех, кто попал сюда до меня и попадет после, уже не будет никакого пересмотра приговора. Вечные муки… Вечные!
Я содрогался. Я кричал и плакал, к кому-то взывал, униженно скулил, повторяя что-то глупое и бессмысленное: «Нет! Нет! Этого не может быть! Вы не имеете права! Выпустите меня отсюда!». Я то и дело падал — и поверхность ада, кишащая отвратительными червями, тут же начинала засасывать меня с алчным хлюпаньем. И тогда я резво вставал и шел дальше — сквозь лязг, скрежет, вопли, дым и огонь. Я взвизгивал, ощущая, как лижут меня языки пламени, чувствовал тычки вилами в бока, слышал глумливые шутки чертей. Я видел собственное тело — голое, дряблое, безобразное, покрытое язвами и дрожащее от ужаса и безнадежности. Но при этом мистическим образом понимал, что это не совсем тело… На самом деле это была моя душа. И душа все прекрасно понимала — это было ее наказание. Заслуженное наказание.
Я бродил там долго. Я получал от чертей подножки, пинки и затрещины. Я шел, понимая, что из этого места нет выхода. Я испытывал страдания, невообразимые для любого живого. И если живой человек, чувствуя невыносимую боль, может просто лишить себя жизни, чтобы не терпеть ее, то тут и так все были мертвые! Все — и те, что варились в огромных котлах, и те, что висели на раскаленных цепях. Они были мертвы, но их бессмертные души страдали! Лица грешников были перекошены, напоминая злые карикатуры. О, как они страдали! И моя душа тоже душа мучилась среди этого жара и огня, и вопли ее сливались с общей скорбной какофонией. А если вспомнить бабкины слова, что самоубийство — смертный грех, то получается, что смерть не избавляет от мучений, а только усиливает их, делая нескончаемыми. Страшное открытие…
А самым мучительным было то, что я понимал, почему я здесь — как понимали это и все остальные присутствующие тут грешники. Я был взяточником. Я был предателем. Я был трусом. Я был величайшим подлецом в истории нашей страны. Я погубил ее, эту страну. Я ее убил.
Я — убийца. Не какой-нибудь уголовник с ножичком, режущий горло за золотые цацки. Не душил я людей, не резал, не вешал и не топил. Но мое злодеяние — теперь я понял окончательно — сделало меня ненавидимым миллионами людей! Я хуже, чем самый жестокий из этих убийц, которые так громко вопят в котлах. Что же уготовано мне? Черти не торопятся сажать меня к остальным. Наверное, они приготовили для меня особое место. Но какая разница, как именно мучиться?
Я сожалею! О Господи, я сожалею! Прости! Я молил Бога, в которого никогда не верил, зная, что мои слова не достигают Его ушей, и все же не мог не молить.
Так я бродил по мрачным тропинкам ада, сожалея и взывая к тому, кто все равно меня не услышит. Но сожалел ли я на самом деле? У меня были оправдания для всех моих поступков. Я всего лишь хотел жить со всеми в мире. Ведь люди везде одинаковые! Все хотят жить спокойно. Я только стремился к тому, чтобы все были довольны! Я желал добра… Я любил людей! Я старался для них!
И тут какой-то ритмичный звон раздался у меня в голове. Был он как-то странно нежен, и это резко контрастировало с атмосферой места, в котором я находился. И вот зазвучал голос… Это был нечеловеческий, какой-то волшебный голос, не женский и не мужской. В нем не было грозных нот. Он звучал нейтрально — он просто констатировал:
«Ты хотел величия и признания, ты хотел почестей царских. Ты думал только о себе. Ты пользовался доверием, ты искал выгоду — материальную и моральную. Ты вообразил себя особенным, равным Христу, Спасителем, способным сделать то, что другим не под силу. Тебя не интересовала цена, ты не думал при этом о других. Только ради себя самого совершил ты свой грех! Грешен ты! Грешен ты! Грешен ты!»
Повторяя последние слова, голос утихал, словно удаляясь, и я вертел головой, горячо желая, чтобы он вернулся и подсказал мне путь к спасению. Но он умолк — и снова лязг и скрежет и ужасы ада…
Но вдруг меня с огромной скоростью засосала какая-то воронка и понесла куда-то сквозь сверкающий тоннель. Ад отдалился, но ужас не оставил меня. Что-то ждало меня там, в конце этого тоннеля… Пусть, пусть что угодно, но только не ад!
Когда я вдруг обнаружил себя посреди кабинета, вполне одетым, в своих очках, в окружении людей, то далеко не сразу пришел в себя, так что даже не различал лиц присутствующих. Я все еще вздрагивал и озирался, запах серы и паленой плоти преследовал меня. При этом не было ни малейших сомнений, что я действительно побывал в Преисподней и видел наяву чертей, котлы и грешников. Счастье от того, что я снова В ЖИЗНИ, заставило меня разрыдаться. И было все равно, как это выглядит. Очки я перед этим машинально снял и положил в нагрудный карман.
Я рыдал так бурно, что меня одолела икота. Кто-то сунул мне платок, кто-то подал стакан с водой. Стакан я сразу уронил себе на колени, а платок прижал к лицу, не в силах взглянуть в глаза тех, кто был в этой комнате — а они все смотрели на меня в каком-то недобром ожидании.
— Успокойтесь, Микаэль, — услышал я знакомый холодно-равнодушный женский голос с немецким акцентом, и ощущение при этом было тоже знакомым — таким, словно мою душу просветили рентгеном. Да, это была полковник госбезопасности немка Бригитта Бергман, верная цепная сука господина Серегина. Это после ее допросов, на которых нельзя было скрыть даже малейшего фактика, я и оказался в самых глубинах ада…
