Год 2000-й. Перелом эпох (СИ) - Михайловский Александр Борисович (версия книг TXT, FB2) 📗
— Так что же, люди, которые хотели меня убить, были правы? — мрачно спросил Лев Рохлин.
— Ни в коем случае, — покачал я головой. — Во-первых, если бы не их дурацкие действия, вызванные патологической местечковой тупостью и безграничной алчностью, то у вас никогда не возникло бы желания пойти в политику, это я вижу совершенно определенно. Во-вторых, само ваше убийство они спланировали самым подлым из всех возможных способов — так, чтобы виноватой в нем все считали вашу жену. Это обстоятельство такой отягощающей силы, что я даже еще не решил, какое наказание было бы адекватным в данном случае. Банальной анальной колотерапии будет явно недостаточно.
— Но при этом в мире девяносто пятого года вы продвинули, гм, моего брата-близнеца, до должности министра обороны, а это всего полшага до позиции военного диктатора, — сказал мой собеседник. — Нет ли в этом какого-нибудь противоречия?
— Противоречия нет, — возразил я. — Во-первых, в армии после Павла Грачева и в самом деле требовалось наводить идеальный порядок, и там ваш максимализм был к месту. Во-вторых, в таких зыбких условиях запасной военный диктатор нужен и прямо необходим, чтобы все жирные коты знали, что если они попробуют сковырнуть с места выдвинутого мной премьера, то для них тут же начнется все самое интересное и в то же время неприятное. Генерал Рохлин придет, порядок наведет, бойтесь его, мерзавцы.
И тут Лев Яковлевич засмеялся.
— Это вы очень красиво изобразили, — немного успокоившись, произнес он, — аж мороз по коже… Неужели я такой страшный?
— Для кого страшный, а для кого и нет, — ответил я. — Однако безграничную преданность и любовь к себе вы способны вызвать только в армейских рядах, а вот широкие народные массы могут вас только уважать и немного побаиваться. Главное, чтобы этот страх был совсем небольшим, и в леденящий ужас переходил только для самых неприятных и незаконопослушных слоев населения. Впрочем, на данный момент это касается только вашего брата-близнеца из мира девяносто пятого года; вам лично, в моем обществе, если надумаете поступать на службу, предписывается чисто генеральская стезя, без всяких политических обертонов. Нам еще в Галактику надо выходить и освобождать человеческие колонизаты из-под власти эйджел. Командный состав на такой случай требуется накапливать заранее.
— Я, честно говоря, пока не определился, — пожал плечами Лев Рохлин. — И хочется послужить под вашим командованием, и одновременно что-то удерживает меня от этого шага, как будто, перейдя к вам на службу, я каким-то образом нарушу присягу и тем самым изменю России.
— Не стану вас уговаривать, — произнес я. — Однако все, что положено вам как Защитнику Отечества, вы получите в любом случае. В первую очередь нужно позаботиться о вашем здоровье. Прямо сейчас вы отправитесь в Тридесятое царство, где уже находятся ваши жена и сын, и там наши специалисты приступят к вашему полному восстановлению. Думаю, что, побывав там, вы поймете, что наше общество, несмотря на свой разноплеменный состав, это тоже Россия, которая дана нам в ощущениях. Ничего другого я вам сейчас сказать не могу.
— А ничего другого говорить и не надо, — сказал генерал. — Если наш разговор закончен, наверное, мне лучше идти.
— Да, идите, Лев Яковлевич, — кивнул я и открыл портал в Тридесятое царство. Даже если генерал Рохлин так и не надумает поступать ко мне на службу (упрямец он первостатейный), то я все равно не буду жалеть, что спас хорошего мужчину от смерти, хорошую женщину от позора и тюрьмы, а их сыну вернул здоровье.
Тысяча двести восемьдесят девятый день в мире Содома, девять часов утра, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Терпения, госпиталь
Тамара Павловна Рохлина, генеральская жена и пока еще несчастная мать
Мне очень хотелось увидеть Игоря. Душа замирала, когда я думала о том, что теперь он — не то неразумное диковатое существо, каким мы его знали, а мальчик с будущим. Подумать только — у моего сына отныне есть перспективы! Я уже мечтала, строила планы относительно его дальнейшей судьбы… и не могла остановиться. Но планы эти я как-то непроизвольно все же связывала с тем, покинутым миром, откуда мы ушли… Мне все там представлялось почти прежним, кроме того, что теперь у нас в семье будет не инвалид, а нормальный ребенок.
Но ведь тот мир нам уже недоступен. Творец Всего сущего приоткрыл туда дверь своему Специальному Исполнительному Агенту лишь для того, чтобы тот смог спасти нашу семью, и, как только все мы оказались в безопасности, проход закрылся навсегда.
Я поняла так, что мы, собственно, можем выбирать — остаться в одном из обычных миров, подвластных нашему спасителю, или поселиться у него в Метрополии. В миры недавнего прошлого мне не хочется — там есть своя семья Рохлиных. В сорок второй и еще более ранние года — тем более: там я буду чужой… Остается двухтысячный. Будущее, где господин Серегин только начал разворачивать операции. Там с той страшной ночи прошло всего год и восемь месяцев, но за это время все изменилось до неузнаваемости, и тяжкий ночной мрак сменился заревом нового рассвета. И там есть своя Тамара Рохлина… Она проклинаема всеми как мужеубийца. Так что дорога в верхние миры для меня также закрыта.
Но вернуться назад, к себе, мы не можем. Но о чем мне, собственно, жалеть и чего искать в мирах так называемого Основного Потока? Последние годы были наполнены такими тяготами, что все напоминало о том, как я была несчастна… Особо близких людей у меня там нет — болезнь Игоря как-то незаметно сузила почти до предела круг друзей и знакомых. Мне совершенно не хочется общаться с так называемыми «подругами», которые охотно сплетничали за спиной. Не хочется улыбаться тем, кто мне не нравится, притворяться любезной ради приличий.
Мне хочется искренности и простоты, и, кажется, в вотчине господина Серегина этого в избытке. Ведь недаром мне так легко общаться с окружающими. Они какие-то другие. Какие-то… совершенные, что ли. Неужели им действительно не свойственны ложь, зависть, подлость и предательство? Я бы не назвала себя наивной, но создается именно такое впечатление.
За годы болезни Игоря я стала злой, дерганой, мнительной. Я замкнулась в своем мирке, где существовали только я и больной сын — а остальные были как тени, докучающие своим присутствием. Всякий раз преодолевая себя, я общалась с ними, что-то делала, улыбалась, старалась быть спокойной, обычной. Да, муж и дочь тоже относились к этой категории. Я постоянно чувствовала их невысказанный вопрос: «Когда ты прекратишь гробить себя?». Никто из них не посмел бы задать его вслух. Они боялись оборвать окончательно ту тоненькую нить, которая все еще связывала нас. Но этот немой вопрос заставлял меня ощущать себя виноватой. Энергия и любовь, что я отдавала Игорю, могли бы принадлежать им.
И вот теперь нам с мужем придется перестраивать отношения, и я даже не знаю, как все это получится, и получится ли вообще… Дочь? А что дочь? У нее своя жизнь, своя семья и собственный ребенок — она отдалилась естественным образом. Думаю, она переживет. Конечно, я буду скучать по ней, но ничего уже не поделаешь. Между нами пролегла невидимая, но непробиваемая граница. Надеюсь, все у нее будет хорошо — она сильная, такая же, как я. В конце концов, я давно вывела для себя, что всегда была готова к некоторой жертве ради того, чтобы Игорь выздоровел. Другой вопрос, насколько большой могла оказаться эта жертва.
Теперь наша семья состоит из нас троих: я, муж и Игорь. Сохранил ли Лев в сердце любовь ко мне? Или все утрачено безвозвратно, и ничего не изменится? Вряд ли методы господина Серегина могут повлиять на такие эфемерные материи, как любовь и привязанность. Мне нужно быть готовой ко всему…
Так я размышляла, пока проходила лечение в этом чудном месте. Надо сказать, что это было то лечение, которое сразу давало результат. После ночных ванн в голове было удивительно ясно, ничего не болело, не тянуло, не ныло — в целом я бы назвала свое состояние «очень бодрым». Мысли постоянно возвращались к Игорю… Но нужно было перетерпеть эти несколько дней, чтобы встретиться с сыном в полностью стабильном состоянии.
