Холодная война (СИ) - Смирнов Роман (читать книги онлайн бесплатно полностью без сокращений txt, fb2) 📗
— Папа, — сказала Светлана. — Я сегодня сама вела. Сорок минут. Инструктор ни разу не тронул ручку.
— Сорок минут, — сказал Сталин.
— Сорок две.
Он обнял её, и куртка захрустела, промёрзшая, и от неё пахло морозом, бензином и чем-то аэродромным, чего он не знал, как назвать.
Галя, прибежав, потребовала, чтобы тётя Света показала, как летают, и Светлана, скинув куртку прямо на пол, взяла Галю под мышки, подняла над головой и понесла по коридору, гудя, как мотор, и наклоняя её то вправо, то влево на поворотах, и Галя визжала от восторга, раскинув руки, и Юля бежала за ними и просила не уронить.
Василий не приехал. Прислал телеграмму с аэродрома, в две строчки: поздравлял всех, желал здоровья, обещал быть в феврале. Сталин прочёл, положил телеграмму на столик в передней и больше о ней не говорил.
«Правду» за тридцатое число Яков привёз ещё вчера, целую пачку, пять номеров, купил в киоске у Белорусского вокзала, потому что в академии все номера разобрали к девяти утра. Теперь один номер лежал на столе в большой комнате, раскрытый, и все, кто проходил мимо, останавливались и смотрели.
На первой полосе, во всю ширину, над передовой, была фотография. Тёмин снимал в Туле, на Косой Горе, в тот день, когда соседи везли вещи на санках, и снял он не новый дом, и не Брежнева, которого на снимке не было вовсе, а женщину. Немолодую, в ватнике, в сбившемся платке, на лестнице нового дома, между первым и вторым этажом. В одной руке у неё был узел, большой, перевязанный крест-накрест, а под мышкой другой руки кошка, серая, полосатая, испуганная, с растопыренными лапами, и женщина смеялась, запрокинув голову, и было непонятно, над чем она смеётся, над кошкой ли, над лестницей ли, по которой ей теперь каждый день подниматься к себе домой, или просто так. Под снимком была одна строка, без всяких слов о победах и планах: «Тула. Косая Гора. Переезд».
А на четвёртой и пятой полосе, в два столбца, мелким, но чётким шрифтом, была речь американского президента, целиком, слово в слово, с заголовком «Речь президента Соединённых Штатов в Конгрессе», и больше ничего.
Светлана, прочитав первую полосу и перевернув газету, долго читала речь, сидя на подлокотнике кресла и болтая ногой, а потом сказала, что у них в училище эту газету вчера весь вечер читали вслух, по очереди, и что замполит сперва хотел, чтоб читали только первую полосу, а потом махнул рукой.
— И что говорят? — спросил Сталин.
— Про кошку говорят, — сказала Светлана. — Спорят, как её зовут. Инструктор наш говорит, Мурка. А механик говорит, раз серая, значит, Дымка.
— А про американца?
Светлана пожала плечами.
— Про американца тоже говорят. Механик сказал: пусть приезжает в Тулу, посмотрит, какие мы рабы. Ему кошку покажут.
Сталин ничего не сказал, взял газету, сложил её так, чтобы сверху была фотография, и отнёс к себе в кабинет.
Вечером накрыли стол в большой комнате, под ёлкой, на которой горели лампочки, цветные, стеклянные, и висела Галина цепь, пять с половиной оборотов, с двумя красными кольцами подряд. Валя с утра пекла пироги, с капустой и с яйцом, и с яблоками, и запах их стоял по всему дому, мешаясь с запахом хвои и мандаринов, которые привезли из Сухуми, и Галя, которой не разрешали их трогать до двенадцати, ходила вокруг вазы, как кошка вокруг сметаны. Власик надел парадный китель с орденами и сидел в передней на стуле, прямой, и отказывался садиться за стол, пока Сталин сам не пришёл за ним и не усадил.
Сели поздно. Проводили старый год, как положено, и Сталин поднял рюмку и сказал, что год был трудный, но прожили его хорошо, и никто не умер с голоду, и это главное, а остальное приложится. Выпили. Потом Яков рассказывал про академию, про то, как на экзамене по тактике преподаватель, старый генерал, ещё царской выучки, спросил его, как бы он брал Карфаген, и он ответил, что не стал бы, потому что незачем, и генерал поставил ему «отлично» и сказал, что это первый толковый ответ за двадцать лет. Светлана рассказывала про училище. Юля смеялась. Галя заснула за столом, уронив голову на руки, рядом с тарелкой, и её унесли в кресло и укрыли пледом, и через пять минут она проснулась и потребовала мандарин, и ей дали, раз уж всё равно проснулась.
Без двадцати двенадцать Сталин встал, поправил на шее шарф, тот самый, кривой, связанный Светланой к первому мирному Новому году, который он с тех пор надевал по праздникам, хотя Светлана сама над ним смеялась.
— Ну, — сказал он. — Пойду скажу.
Никто ничего не ответил, только Светлана посмотрела на него, быстро, внимательно, как смотрела в детстве, когда он уходил в кабинет и закрывал дверь.
В кабинете горела одна лампа. Начальник технического отдела сидел у стены на табуретке, в очках, с наушниками на шее, и коробка с лампами на столе светилась зелёным глазком. Микрофон стоял на своей ножке, никелированный, и в нём отражалась лампа, маленькая, искривлённая. На столе рядом с микрофоном лежала «Правда», сложенная так, что сверху была женщина с кошкой, и больше ничего, ни листа, ни тетради.
Сталин сел, придвинул стул ближе, положил руки на стол, по обе стороны от газеты. Начальник надел наушники, послушал, поднял руку, растопырив пять пальцев, и стал загибать их по одному. Когда загнул последний, над микрофоном загорелась красная лампочка.
Сталин помолчал. Потом заговорил.
Говорил он негромко, медленно, с тем самым выговором, который знала вся страна и который никто не мог повторить, и не читал, а говорил, как говорят за столом, глядя не в микрофон, а на газету перед собой. Сказал, что год кончается трудный, но прожитый хорошо. Что была засуха, а голода не было, потому что хлеб держали про запас и дали его вовремя. Что карточек больше нет. Что в Туле, и не только в Туле, люди въезжают из бараков в новые дома, и что это только начало, и что домов будет больше, много больше, пока у каждой семьи не будет своей двери. Он помолчал.
— Засуха к нам придёт ещё, — сказал он. — Она всегда приходит. Но в следующий раз мы её встретим не запасом в элеваторе, а лесом. С весны будем сажать в степи, по Волге, по Дону, полосы леса, чтоб ветер-суховей упирался в них и не выжигал поля. Будем сажать всей страной. Колхозы, школы, каждый класс свою полосу. Лес вырастет не сразу, лет через пятнадцать. Но он вырастет, и тогда засуха нам станет не страшна. Это первое.
Он опять помолчал. Начальник у стены сидел не шевелясь, прижав наушники ладонями.
— И второе. В Сибири есть река Ангара. Одна река вытекает из Байкала, и сила в ней огромная, и сила эта пропадает зря. Мы поставим на ней плотины. Будет свет, которого хватит на всю Сибирь, и будут заводы, и будут города там, где сейчас тайга. Строить будет трудно. Там холодно, там глухо, туда долго ехать. Но строить будут не по приказу, а добровольцы, молодые, кто захочет. Кто поедет, тому будет дом, будет хорошая плата и будет уважение от всей страны. — Он помолчал. — Я знаю, что поедут. Я на наших молодых людей насмотрелся за войну. Они и не такое могут.
Он посмотрел на газету, на женщину с кошкой.
— С Новым годом, товарищи. Будьте здоровы. Берегите друг друга.
Красная лампочка погасла. Начальник снял наушники и сидел, держа их в руках, и Сталин видел, что руки у него дрожат, и сделал вид, что не видит.
Из большой комнаты, из радиоприёмника, который Яков включил, ещё когда отец выходил, ударили куранты.
В Туле, на Косой Горе, в новом доме, в квартире на втором этаже, где на полу ещё стояли неразобранные узлы, а мебели было только стол, две табуретки и кровать, привезённая из барака на санках, куранты били из чёрной бумажной тарелки репродуктора, которую монтёр повесил на стену за два часа до Нового года, торопясь, вкривь, на одном гвозде. Под тарелкой сидела за столом женщина, та самая, с фотографии, в том же платке, но уже не в ватнике, а в чистой кофте, и двое её сыновей, подростки, и старуха-свекровь, и все четверо слушали, не шевелясь, пока говорил голос из тарелки, и потом, когда он кончил, ещё сидели, не шевелясь, пока били куранты.