Холодная война (СИ) - Смирнов Роман (читать книги онлайн бесплатно полностью без сокращений txt, fb2) 📗
— Дешевле, — согласился Сталин. — Я знаю, что дешевле. Под конвоем всё дешевле, пока не посчитаешь, во что это потом обходится. — Он помолчал. — Кто строит, тот там и остаётся жить. Если туда привезут под конвоем, то он и жить там будет как в лагере, и город будет как лагерь, с вышками, и через двадцать лет все, кто сможет, оттуда разбегутся, и останется плотина, а вокруг неё пусто, и ветер. А мне там нужен город. Люди, которые туда сами приехали и остались, потому что им там хорошо. Потому что им там платят вдвое против Москвы, потому что им там дают квартиру, какой в Москве не дают, потому что им там орден дадут, когда плотину закроют, и они будут его своим внукам показывать.
— Не поедут, товарищ Сталин, — сказал Берия спокойно. — Пятьдесят градусов.
— Поедут, — сказал Сталин. — Молодые поедут. Демобилизованные, которым сейчас деваться некуда, у которых деревня сожжена и мать в землянке. Комсомол позовём. Позовём так, чтоб они считали за честь. Чтоб на Ангару ехали, как на фронт ехали, добровольцами, с песнями, с гармошкой в эшелоне, и чтоб им там было ради чего жить. — Он повернулся к Вознесенскому. — Северные надбавки, Николай Алексеевич. Двойные. И жильё строить раньше, чем плотину. Сначала посёлок, баня, школа, потом котлован. Это пиши в первую строчку, над Ангарой.
Вознесенский записал. Берия ничего не сказал, только кивнул, коротко, как кивают, принимая к сведению, и закрыл свою тетрадь.
Третий столбец Сталин вслух читать не стал. Он только перевернул тетрадь к Вознесенскому и показал пальцем.
Там было написано, тоже карандашом, но уже без всякого порядка, вразброс, наискосок, как пишут то, что откладывают: Магадан. Камчатка. Мост через Лену у Якутска. Салехард — Игарка. Тоннель на Сахалин. Весь БАМ сразу. Северные реки на юг. И рядом с последним, жирнее, чем остальное, с нажимом, так что карандаш прорвал бумагу, было приписано: «Никогда».
Вознесенский прочёл, поднял глаза, хотел что-то спросить про северные реки, которых никто и не собирался поворачивать, и не спросил.
— Это не сейчас, — сказал Сталин. — Это кто-нибудь после нас. Если будет нужно. А вот это, — он повёл пальцем выше, по двум первым столбцам, — это наше. Посчитай, Николай Алексеевич, и к весне принеси, что сколько стоит и откуда брать. Не спеши, но и не тяни.
— Понял, товарищ Сталин.
Все встали, задвигали стульями. Каганович на ходу, уже в дверях, спрашивал у Вознесенского, сколько, по его разумению, может стоить ветка от Братска до Усть-Кута, и Вознесенский отмахивался от него книгой. Микоян что-то говорил Молотову вполголоса, и Молотов кивал. Берия вышел последним, кивнув всем разом.
Молотов задержался у двери и спросил, будет ли Сталин это объявлять, и когда. Сталин ответил, что будет, в Новый год, по радио, сам. Молотов посмотрел на него поверх пенсне и ничего не сказал: Сталин по радио говорил редко, по самым большим датам, и всякий раз это было событием на всю страну, и Молотов, видно, прикидывал, как это будет, если за пять минут до курантов из всех репродукторов вдруг заговорит не диктор, а он сам. Сталин сказал, что скажет только две вещи, лес против засухи и Ангару, потому что больше за пять минут не запомнят, и что скажет не из Кремля, а с дачи, потому что Новый год встречает дома.
Когда Молотов ушёл, Сталин вызвал Поскрёбышева и велел позвонить в Радиокомитет.
В Радиокомитете, в аппаратной на третьем этаже, звонок этот приняли под вечер, когда уже собирались расходиться по новому распорядку, и расходиться в тот вечер не стал никто. Начальник технического отдела, седой, в очках с толстыми стёклами, поднял с мест всех, кто был, и полчаса по телефону выяснял у Поскрёбышева, где на даче розетки, сколько от дачи до ближайшего телефонного узла и можно ли будет протянуть кабель через сад, чтоб не по сугробам. Потом полез на склад сам, не доверив никому, и долго рылся там среди ящиков, пока не нашёл то, что искал: микрофон, тяжёлый, никелированный, в кожаном футляре с потёртыми углами, тот самый, в который однажды ночью было сказано о победе, и с тех пор его берегли и никому не давали.
Он вынес его в аппаратную, поставил на стол, проверил, дунув в сетку, и все стояли вокруг и молчали. Потом завернул микрофон в свой собственный полушубок, потому что на морозе, пока будут везти за город, у никеля могла отсесть влага, а влаги этот микрофон не любил. Полушубок так и остался в аппаратной, на столе, свёрнутый, как спелёнатый ребёнок, до самого тридцать первого, и уборщица, мывшая вечером пол, обошла стол стороной и трогать не стала.
Глава 6
Пять минут
Связисты приехали на Ближнюю с утра, на крытом грузовике с надписью «Радиокомитет» на борту, которую кто-то накануне, видно, спохватившись, замазал серой краской, так что буквы всё равно проступали, и Власик, встречавший грузовик у ворот, долго смотрел на эту замазанную надпись, потом на шофёра, потом снова на надпись, и лицо у него было как у человека, которому подсунули под дверь неразорвавшуюся гранату.
Их было четверо: седой начальник технического отдела в очках с толстыми стёклами, двое молодых техников в ватниках и монтёр с телефонного узла, пожилой, усатый, с катушкой провода на плече, которую он нёс так, как носят хомут. Микрофон начальник вёз сам, на коленях, в кабине, завёрнутый в полушубок, и не выпустил его из рук, даже когда вылезал, и Власик, увидев свёрток, спросил, что это, а начальник ответил, что это микрофон, и Власик велел развернуть. Развернули прямо у ворот, на морозе, и Власик осмотрел никелированную голову микрофона, заглянул в сетку, потряс футляр, понюхал зачем-то и велел завернуть обратно. Начальник завернул, бережно, по всем складкам, и ничего не сказал, но губы у него были сжаты.
Потом тянули кабель. От ворот к дому, через весь сад, по сугробам, и дворник, тот самый, в валенках и в треухе, молча взял лопату и пошёл впереди них, прокапывая в снегу узкую канаву, чтобы кабель лёг в неё, а не поверху, где его могли зацепить ногой, и связисты шли за ним гуськом, разматывая катушку, и монтёр усатый ворчал, что земля мёрзлая и что в такую землю провод класть, это ему потом весной всё перекладывать. Галя стояла на крыльце в шубке, в валенках и в платке, завязанном под подбородком, и смотрела на это, не отрываясь, как смотрят в цирке, и когда дворник поравнялся с крыльцом, спросила его, что они делают.
— Голос тянут, — сказал дворник, не останавливаясь.
— Чей голос?
— Дедушкин.
Галя подумала над этим, посмотрела на провод, чёрный, толстый, лежащий в белой канаве, и больше ничего не спросила, но потом, днём, когда никто не видел, пошла в сад, присела над канавой и потрогала провод варежкой, осторожно, будто он мог укусить.
В кабинете связисты провозились до обеда. Отодвинули стол от окна к стене, чтобы не дуло, поставили на него микрофон на высокой никелированной ножке, приладили к нему какую-то коробку с лампами и стрелкой, провели провод под ковром, пробили для него дырку в раме и заткнули её паклей. Начальник несколько раз просил кого-нибудь сказать в микрофон хоть что-нибудь, для проверки, и Власик отказался, Юля смутилась и отказалась тоже, а Валя, экономка, подошла, одёрнула фартук и сказала в сетку громко и отчётливо, как на собрании: «Щи сегодня с грибами». Стрелка на коробке качнулась. Начальник кивнул, довольный, и монтёр усатый засмеялся в усы, а Валя покраснела и ушла на кухню.
Светлана приехала, когда уже начинало смеркаться, на военной машине, которую выпросила на аэродроме, в меховой лётной куртке, великоватой ей, с поднятым воротником, в унтах, и с порога, не раздеваясь, стала рассказывать, как их отпускали: что сначала не хотели отпускать никого, потому что в училище ждали какую-то проверку, а потом начальник училища сказал, что проверка тоже люди и тоже хотят Новый год встречать дома, и отпустил всех до второго числа. Щёки у неё были красные, нос обветренный, а глаза блестели, и Сталин, выйдя в переднюю, посмотрел на неё и на эту огромную куртку и сказал, что она похожа на медвежонка, которого ненадолго выпустили из берлоги.