Холодная война (СИ) - Смирнов Роман (читать книги онлайн бесплатно полностью без сокращений txt, fb2) 📗
Каганович сел, положив указку на стол, и больше в этот день о рельсах не заговаривал, только сидел, сопя, и крутил в пальцах карандаш.
Первый столбец Сталин начал с того, с чего вся эта осень началась: с хлеба.
— Засуха, — сказал он. — Мы в этом году проскочили. Потому что запас держали, потому что вовремя. А в следующий раз? Засуха к нам каждые три-четыре года ходит, как по расписанию. Суховей идёт из Казахстана и за неделю выжигает всё, что за лето выросло. Значит, надо ему поставить стену.
— Какую стену? — спросил Микоян.
— Из деревьев. — Сталин взял тетрадь, отодвинул от глаз на вытянутую руку, как стал в последний год отодвигать всё написанное мелко, и прочёл, водя пальцем по строчкам. — Лесные полосы. По водоразделам, вдоль Волги, по Дону, по степи. Полосами, рядами, как солдат ставят. Дуб, ясень, клён, а по краям кустарник, чтоб держал. Между полями ещё полосы, узкие. И пруды. В каждой балке, где весной вода бежит, запруду. Воду весеннюю держать, а не отпускать в море.
Каганович, который уже отошёл от обиды настолько, что снова мог возражать, хмыкнул.
— Дуб в степи не растёт, товарищ Сталин. Степь потому и степь.
— Растёт, — сказал Сталин. — Под Воронежем есть Каменная степь. Там Докучаев ещё при царе полосы сажал, лет пятьдесят назад. Голая степь была, ковыль да суслики. Съезди, Лазарь, посмотри. Дубы стоят в два обхвата. И поля между ними дают в засуху вдвое против соседских. Царь не пожалел копейки на учёного, а мы что, пожалеем?
Каганович открыл рот, закрыл и промолчал. Микоян покачал головой, но не с сомнением, а с тем видом, с каким прикидывают, сколько это может стоить.
— Это ж на годы, товарищ Сталин.
— На годы, — согласился Сталин. — Дерево не бетон, за месяц не зальёшь. Лет пятнадцать, пока вырастут. Но стоит это копейки. Саженцы в питомниках, питомники заложить. А сажать колхозы будут, осенью, после уборки, когда руки свободны. И школьники. Пусть каждый класс свою полосу посадит и сам за ней ходит, тогда и не вытопчут, и коза не обгрызёт. — Он положил тетрадь. — Через пятнадцать лет у нас в степи будет лес стоять. И суховей в него будет упираться, как в стену. И тогда никакая засуха нам не страшна, и никаких запасов в элеваторах держать не надо будет, чтоб люди не пухли.
Вознесенский оторвался от книги.
— Первый столбец, товарищ Сталин?
— Первый. Самый первый.
Потом говорили про воду. Сталин рассказал про Среднюю Азию, про Амударью и Сырдарью, про хлопок, который пьёт воду, как верблюд после перехода, и тут Вознесенский, человек быстрый и цепкий, помнивший всё, что когда-нибудь читал, отложил карандаш и спросил, откуда у товарища Сталина такие сведения про Аральское море, если по Аралу, насколько ему известно, никаких докладов в Госплан не поступало, а он, Вознесенский, читает все доклады.
Сталин посмотрел на него долго.
— Поступит, — сказал он. — Лет через двадцать поступит, Николай Алексеевич, если мы сейчас будем воду из Амударьи брать, сколько захочется. Берут её на хлопок, в канавы, в земляные, и половина в песок уходит, не доходя до поля. А море потом пересохнет, и будут на его дне стоять корабли, в песке, и песок этот с солью ветер понесёт на поля, на те самые, ради которых воду брали. Так что записывай. Каналы облицовывать, чтоб вода шла, а не уходила. Воду давать по лимиту, сколько море выдержит, и ни капли сверх. А пески саксаулом закреплять, он там сам растёт, его только сажать надо, и верблюдов от него отгонять.
Вознесенский записал и больше ничего не спросил, только посмотрел на Сталина с тем выражением, с каким смотрел, когда в балансе у него вдруг сходилась цифра, которая не должна была сойтись, и он не мог понять почему, но цифра была верная.
С Ангарой вышло громче всего.
Сталин встал сам, взял у Кагановича указку, которую тот так и держал на коленях, и пошёл к карте. Шёл медленно, и все видели, что медленно, и никто ничего не сказал, только Молотов у окна чуть подался вперёд, будто собирался встать, и не встал.
— Вот Байкал, — сказал Сталин. — А вот из него вытекает Ангара. Одна река из всего моря вытекает, одна, а впадает в него триста. И воды в ней столько, сколько в Волге, только падает она круче. Вот здесь, у Иркутска, плотину. А здесь, ниже, у Братска, ещё одну, большую, самую большую, какую только можно. — Указка ползла вниз по синей жилке реки, извилистой, тонкой, почти незаметной на огромной карте. — Ток будет такой, что его девать будет некуда. Самый дешёвый ток в стране. А раз ток есть, под него ставим заводы. Алюминий. Самолётам алюминий нужен, проводам нужен, всему нужен, а он на ток жадный, как паровоз на уголь. Лес. Целлюлоза. Всё, что тока много ест, всё туда.
— Алюминий, — сказал Микоян задумчиво. — Это ж кастрюли. Каждой хозяйке кастрюлю, лёгкую, чтоб не чугунную таскать. Бабы спасибо скажут.
— И кастрюли, — согласился Сталин. — Сначала самолёты, потом кастрюли. А может, наоборот.
— Это миллиарды, товарищ Сталин, — сказал Вознесенский тихо, глядя в книгу.
— Миллиарды, — согласился Сталин. — Второй столбец. Не на следующий год, на десять лет. Но окупится, Николай Алексеевич. Ты сам посчитаешь и увидишь, что окупится. — Он повёл указку дальше, от Братска на север, к другой синей линии, толще. — А это Лена. Вот здесь, у Усть-Кута, она становится судоходной. Сюда уже идёт ветка, от Тайшета. Надо её дотянуть. И тогда что? Тогда грузы приходят поездом к Лене, а дальше баржами, по реке, на всю Якутию, до самого Якутска и дальше, до моря. Без всякого моста, без всяких рельсов по мерзлоте. Река сама всё довезёт, её ни строить, ни чинить не надо. Только флот на ней нужен. Баржи, буксиры, причалы.
Каганович, сидевший до того с обиженным видом, вдруг выпрямился, и карандаш в его пальцах перестал крутиться.
— Ворота, — сказал он. — Это ж ворота в Якутию получаются, товарищ Сталин. Рельсы до реки, а дальше река.
— Ворота, — согласился Сталин. — Вот и займись, Лазарь. Раз ты рельсы любишь. Эти рельсы кому-то надо до реки дотянуть, и чтоб к сроку, и чтоб не повело.
Каганович ничего не ответил, но по лицу его было видно, что обида прошла и что он уже прикидывает, сколько паровозов снимет с какой дороги и кого из старых путейцев вызовет из отставки.
— И ещё, — сказал Сталин, возвращаясь к столу и кладя указку. — Пошли геологов на Вилюй. В Якутию. Это приток Лены, вот он. Партию, две. Пусть ищут трубки.
— Какие трубки? — спросил Вознесенский.
— Кимберлитовые. Геологи знают, что это. Алмазы там, Николай Алексеевич.
— Откуда…
— Не спрашивай, — сказал Сталин. — Пошли. Найдут, сам увидишь. Не найдут, я тебе за экспедицию из своего жалованья заплачу.
Вознесенский закрыл рот и записал. Молотов, сидевший у окна, чуть заметно улыбнулся и отвернулся к стеклу, за которым солдаты во дворе всё сгребали и сгребали снег.
Берия до сих пор молчал. Он сидел со своей тетрадью на колене, слушал, иногда что-то записывал, коротко, одним-двумя словами, и молчал так долго, что Микоян даже покосился на него пару раз. А когда Сталин сел и закрыл школьную тетрадь, Берия наконец заговорил, негромко, рассудительно, тем ровным голосом, каким говорят о деле, в котором разбираются лучше всех в комнате.
— Всё правильно, товарищ Сталин. Всё нужно. Только одно. Кто это строить будет? Братск, Усть-Кут, Ангара, это же тайга. Там никого нет. Туда людей силой не загонишь, а добром они не поедут, там зимой пятьдесят градусов, а летом гнус. — Он помолчал. — У меня есть люди. Контингент. Мы такие стройки уже вели, знаем как. Дайте мне Ангару, и через пять лет будет вам плотина.
В кабинете стало тихо. Вознесенский перестал писать и держал карандаш над книгой, не опуская. Микоян смотрел в стол. Каганович кашлянул и тут же пожалел, что кашлянул.
Сталин долго не отвечал. Он сидел, положив руку на закрытую тетрадь, на Галину тетрадь со слоном на последней странице, и смотрел на Берию.
— Нет, Лаврентий, — сказал он.
— Товарищ Сталин, это дешевле…