Асклепиада - Paracosm (книги бесплатно .txt, .fb2) 📗
Я довольно кивнул, словно это я ей своими руками раков подавал.
– И как там? Расскажите нам всё-всё! – Её глаза загорелись жадным любопытством. – Сильно отличается от нашего Свердлодара?
Не хотелось как-то обижать, так что я сказал:
– Пожалуй, отличается. У вас тут тихо, славно. Тут горы, там побережье. Городок-то камерный, как в сказке, не то что наша суета. Впрочем, знаете, в военные годы в Куйбышеве я даже на Ольгу Лепешинскую попал. – Я подмигнул, этим я любил хвастаться. Настасья Львовна делано схватилась за сердце.
– Счастливчик! А больница-то, больница?
– О-о, огромная клиника, куча корпусов, учебные кафедры, студенты, масса персонала. Знаете, – я лукаво улыбнулся, словно какую-то тайну сообщал, – сейчас вот родильный дом хотят строить. Одно только хирургическое на двести коек…
– Где больница больше, там ответственности меньше, – как бы невзначай презрительно заметил Николай.
Ой и зря ты рот открыл! Я тут же с задором спросил:
– А сам-то много операций наделал?
– Может, немного, но каких. Меня в Сибирь распределили, – мрачно сказал он. – В село возле трудового лагеря. На сотни километров ни одного врача.
– А ты не больно молод? – Я сощурился. – Мне казалось, ты сейчас по распределению работаешь?
– Я досрочно защитился. – Николай горделиво поднял подбородок. – Окончил аспирантуру в том году.
– О как! Самородок! – В груди поднялось трудноопределимое неприятное чувство; если аспирантуру окончил в его годы, то и правда самородок. Но ведь наверняка же это его отец везде протащил… Даже немного завидно. – Ну-ка, расскажи, и как там в Сибири?
– Пациенты редкие, но один десятерых стоит: то бандиты, то пострадавшие. Амнистированных после третьего бродило много, сам понимаешь. Из развлечений – чистый spiritus vini, – щёлкнул он себя по горлу. – Ну, я-то, конечно, не пил. – Он немного подумал, видно, выбирая историю, чтобы меня впечатлить. – Вот был случай: гулаговский хирург напился с их фельдшером, и этот самый фельдшер предложил его вскрыть…
– Ой, Николай Елезарыч, хватит, – поморщилась Елена Филипповна.
Она сидела в стороне, на диване, подперев голову рукой. Из-под полы халата выбивалась плиссированная юбка, на носике туфли поблёскивал лаковый блик.
– Честное слово! – горячо воскликнул он. – Вот вы не верите, а вы напишите ему, он вам расскажет. Я и адрес дам! Так вот разрезать-то товарищ разрезал. Всё по чести – от подбородка до брюха. И органов не повредил, а ведь в такие сопли был – дай бог сказать «мама». А как зашивать, так оба запаниковали. Накрыл товарища салфетками, а сам понёсся собак запрягать – искать кого-то трезвого. И ведь нашёл, не потерялся.
– И что? – поразился я. – Умер фельдшер?
– Выжил, да ещё и шрам красивый такой остался. – Николай провёл ногтем от гортани до пупка. – Это ведь я его зашивал.
– Да ну, врёшь! – поразился я.
Мне казалось, я слышал где-то уже эту байку. Ну, фантазёр. Николай самодовольно ухмыльнулся:
– Самые опытные хирурги приходят из глуши.
– Опытный не значит хороший, – ехидно отметил я, побарабанив по щеке. – Это значит, резать много приходилось. А то и зареза́ть.
Тут он как-то нервически дёрнулся.
– Что?! Да неужели попал? – хлопнул я почти в восторге по столу.
Краем глаза я заметил, как Чернышев-отец отвернулся. Повисла плотная тишина. Спицы Настасьи защёлкали чаще.
– Ничего, – заговорила Елена Филипповна. – У всех своё кладбище есть. Небось и у вас имеется.
– У меня ещё никто не умирал, – железно ответил я.
Она вздохнула, перевела взгляд в тёмное окно, где в стекло билась пяденица.
– А у вас что же?
– А я прежде в акушерии работала.
Я с пониманием кивнул: высокая цена ошибки.
– И почему переучились?
Елена убрала выбившиеся волосы за ухо, в её голосе появилась отстранённая усталость.
– Да чего уж, сами понимаете. Такая карусель, крика немерено. По пятнадцать часов не вылезаешь из родильной. Да не то самое плохое – больница была неважная. Отключали то свет, то воду, инструментов не хватало.
– А ты про главного расскажи! – вкрутила Настасья почти с наслаждением.
– Да-а, акушер-гинеколог был мерзавец, – фыркнула сестра. – Гавкал на персонал и рожениц, а потом во всём винил нас. Однажды привезли к нам девочку. Первородящую. Живот надутый, твёрдый как камень. Когда сняли с саней, увидели огромную лужу крови. Отслойка плаценты. Повезли в родильную палату. Крови переливать не оказалось – даже её заказывал недостаточно! А у нас с ней одна группа и резус были. Я предложила свою.
Елена хмуро прикрыла рот кулаком. Видно, внутри у неё ещё тлело жаркое изнуряющее волнение.
– Начались разбирательства, комиссии, проверки. Нужен был козёл отпущения, и им сделали меня. Дескать, не по инструкции, не по уставу действовала. – Уголок её губы по-звериному дёрнулся вниз, будто от укола, злой огонёк мелькнул в глазах. – Больше по старой специальности я работать не могла и не хотела. Казалось, мне в медицину путь заказан, не гожусь я жизни спасать, раз смерть трогает, раз изжить пытаются…
– И вот тут как раз и появился Василий Никанорович, – перебила анастезистка, и Елена качнула головой.
– Да, в составе той комиссии был и он. По окончании предложил переучиться и пойти к нему; сказал, как раз таких ему и не хватает. Уже как шесть лет здесь. Оказалось, всё зависит от людей, Степан Дмитрич. И главное: здесь не убегают от ответственности. Надеюсь, вы тоже такой человек.
Ну, что я ещё мог сказать? Только кивнул опять, как китайский болванчик.
– Василий Никанорович и меня, можно сказать, спас, – подхватила рыженькая Татьяна, яшмово-загорелая, вся в веснушках до кончиков пальцев, как в звёздах.
– Она у нас, вообще-то, ленинградка, – гордо сообщила мне завхоз.
– Да ну тебя, Настя! Я там только отучилась, вы ей не верьте, Степан Дмитрич.
– Так и что же? Как спас? – жадно спросил я.
– И смех и грех. Экстренно оперировали видного творческого деятеля после аварии. Положили на стол, ввели в наркоз. А у него реакция оказалась. А кто станет проверять-то реакцию эту, когда человек прямо на столе истекает? Умереть не умер, но откачивали долго. А он взял и жалобу накатал.
– Ай, заноза, – хмыкнул я.
– Не то слово! Да ещё в таких выражениях, требовал не меньше чем главврача уволить. А она у нас хорошая была – и не скажешь, что крупный начальник. Мы все, конечно, горой за неё, но наказать кого-то надо. А кто у нас этот «кто-то»? Ну, интерн, без заслуг и званий, кем ещё жертвовать? – с усмешкой сказала Татьяна. – Думаю, ну всё! Только вещи собирать. И тут вдруг Василий Никанорыч. Встретился с нашим деятелем, поговорил по душам…
– Он у нас имеет великий дар убеждения. – Елена улыбнулась из своего угла.
– И представляете, Степан Дмитрич, деятель отозвал жалобу. А потом Никанорыч приходит к главной, тыкает в меня. Говорит, Галина Иванна, а отдайте, говорит, её мне! И вот я здесь.
– А санитар ваш что? – Развернулся я к дяде Лёне, тихонько сидевшему в уголочке с томиком.
– Амнистированный, – буркнул он.
Неловко.
– Репрессирован студентом в тридцать пятом. Выпустили в пятьдесят пятом.
«Это что же надо было сотворить, чтобы двадцать лет дали?!» – с ужасом подумал я. И он тут ещё сидит так наравне со всеми в тёплой ординаторской, баранки ест! А кто узнает, что я в одной больнице с арестантом работал? Позор. Ну, ничего. Скоро и ноги моей тут не будет.
Я только одного бывшего арестанта знал прежде; правда, за что посадили, так и не понял, вроде ограбил кого-то. Косой, кривой, хромой, смотреть противно. Словно его всего поломали, смяли, как газету, а потом расправили без особого усердия. Работал то в стройбригаде, то баржи разгружал. Нигде не задерживался, потому что пристрастился к спиртному, как многие сидельцы. Жил недалеко от нашей больницы в бараках. Я мимо них ходить не любил, всегда там кто-то кричал, и оттуда несло гарью и топлёным свиным салом. Иногда за копеечку или за опохмел он помогал нашим санитарам разгружать привозы. Такой загорелый до черноты дядька, сухой, как вяленая вобла, с бесконечно пустыми глазами и отёкшим лицом. Перед всеми расстилался, чуть ли туфли не лизал. Слащавенько так: дайте, мол, доктор, помогу! А потом денег в кармане недосчитаешься.