Ночной аукцион. Дилогия (СИ) - Володин Григорий Григорьевич (серия книг txt, fb2) 📗
Вчера ночью Гладких узнал меня на галерее. Сегодня днём «Ладья» пришла в мой магазин. Совпадения, конечно, бывают. Только за пятнадцать лет в оценке я их видел меньше, чем подделок. И зачем Кириллу знать, кто у Ларисы сидит по ночам?
В одиннадцать я пришёл на смену и не узнал магазин.
Где три года стоял сервиз «Мадонна», в пыли остались чистые круги от тарелок. Книжная полка оголилась до фанеры. Дублёнки на вешалке Кирилл не тронул. Магазин стал похож на квартиру, из которой хозяева съехали и забыли в прихожей пальто.
Витрина тоже опустела. Подсвечников не было. На полке, в самом углу, стоял один самовар — пузатый, латунный, серый от пыли.
Я щёлкнул выключателем лампы в витрине. Стекло потемнело, в нём, как вчера, открылся коридор с жёлтыми лампами. Только на коридор я в этот раз не смотрел.
Над самоваром висела плашка.
Прозрачный прямоугольник, развёрнутый не к улице, а внутрь магазина — к стойке, к тому, кто за ней стоит. Вчера я её не заметил. Вчера я смотрел в коридор, а не на полку, а самовар стоял за подсвечниками, и плашку заслоняли их рожки. Сегодня он стоял один.
Предмет: самовар.
Свойства предмета
Что делает: держит дверь для своих.
Зарок: не продавать.
Вторая цена: 30 очков.
Именной курс: 80 очков.
Я прочитал её два раза.
Тридцать очков. За пыльный самовар, мимо которого я прохожу со шваброй. Вчера Надежда Аркадьевна сказала, почему витрина пустила меня. Но не сказала, почему дверью стала именно наша витрина. А дверь всё это время держал вот он, в углу, под слоем пыли. Держит дверь. Для своих. А если продать — зарок нарушен, сила уходит, и дверь закрывается.
Кто они, эти «свои»? Я, пятый год стоящий за этой стойкой? Лариса, чей это магазин? Её мама, которая заведовала комиссионкой ещё в те времена, когда «Бирюса» была новой? Самовар мамин, Лариса сама сказала. Продавать нельзя, а именной курс — восемьдесят. Над чьей рукой повиснут эти восемьдесят, я не знал.
Зато теперь я догадывался, зачем Кириллу самовар.
«Ладья» знает, что наша витрина — дверь. Плашку с улицы не прочтёшь — значит, Кирилл читал её днём, от стойки, когда из витрины вынесли подсвечники. Выходит, он из разбуженных. Если «Ладья» купит самовар, дверь закроется. Не для «Ладьи». Для меня.
Мне стало холодно, хотя из створки тянуло июльским теплом. Холоднее, чем вчера на пороге дубовой приёмной. Двадцать одно очко, «на 40» перед глазами и Молоток в стеклянном футляре держались теперь на пыльном самоваре в углу и на Ларисином калькуляторе. А калькулятор считает в рублях, и до тридцатого ему их не хватает. Шестьдесят «Ладья» уже дала. За самовар даст больше.
Трогать самовар я не стал: держит дверь — пусть держит. Я перешагнул раму и пошёл по коридору.
— Беляев, — заявил я с порога приёмной, пока Надежда Аркадьевна не успела спросить. — Вход — витрина на Ильича.
— Помню, — кивнула она. — Вчера вы были гостем. Сегодня стоите внизу.
Она открыла Книгу не там, где вчера, а на других страницах, где записаны те, кто стоит внизу. Обмакнула перо, вывела «Беляев. Вход — витрина комиссионки на Ильича» — и замерла с пером над строкой.
— Эту витрину я вписываю сюда второй раз в жизни, — отметила она.
— А кого вы вписали в первый раз? — спросил я.
— Об этом потом, — ответила Надежда Аркадьевна.
Ключи у неё на поясе звякнули, когда она выпрямилась. Спрашивать дальше не имело смысла. Её «потом» значило «не сегодня». Кого она вписывала первым, я, кажется, догадывался: самовар-то Ларисиной мамы.
— Слушайте. — Надежда Аркадьевна загнула палец. — На полу продавец вправе спросить совета у любого, кто стоит внизу. — Загнула второй. — Каждый, кто стоит внизу, вправе задать продавцу по одному вопросу о лоте: что умеет, откуда, кто ручается. На показе и на торгах. Продавец отвечает вслух или снимает лот. — Третий палец. — Соврёт продавец в описании лота — сделку отменят, деньги вернут покупателю, очки за сделку сгорят, а в Книге отметят, что продавец солгал. Торгов сегодня нет. Лоты пятой ночи лежат на столах: их можно осмотреть и задать продавцам вопросы. А кто хочет продать без молотка, продаёт из рук в руки.
Надежда Аркадьевна снова склонилась над Книгой.
— Самовар у вас в витрине — привратник. Держит вашу дверь. Берегите его. — Она закрыла Книгу. — Внизу вас уже спрашивали.
Вчера я смотрел на зал сверху. Снизу он был другой: лампы выше, столы длиннее, люди ближе — и каждый чего-то хотел. Меня узнавали. Кто-то у стола Трёх полос сказал соседу: «Тот, с галереи. Двадцать два».
Первым подошёл старик с медным квадратом на лацкане. Сухой, седой, в двубортном пиджаке, который был ему велик на размер. Шили его, похоже, когда старик был шире в плечах.
— Пашнин, — сказал он. — Виктор Семёнович. Вы вчера Шумилову сказали двадцать два — и вышло двадцать два. Я на этом полу тридцать лет стою, такого не видел.
— Повезло с покупателем, — отговорился я.
— Может, и повезло. — Он прищурился. — У меня к вам дело. Продаю мелочь. Свою, мимо Дома: наши скажут «отдай тому, кто больше даст», и я, пожалуй, отдам — сорок тысяч на дороге не валяются. Только жена бы не одобрила. Посоветуете?
Он развернул на ладони портновскую ленту. Старую, клеёнчатую, жёлтую, с цифрами, стёртыми на первых двадцати сантиметрах до белого. Над ней висела плашка.
Предмет: портновская лента.
Свойства предмета
Что делает: по её мерке вещь садится с первой примерки.
Зарок: шить по этой мерке только своими руками.
Вторая цена: 5 очков.
И ниже строка, которую в этом зале видел я один: «Именной курс: 18 очков».
— Жена шила. — Пашнин тронул лацкан. — Этот пиджак — её, семьдесят девятый год. Я не шью. Лежит без дела.
Покупателей было двое. Перекупщик из Трёх полос давал сорок тысяч. Женщина лет сорока пяти в вязаном берете давала двадцать пять.
— Больше нет, я в ателье на Победы работаю, не на рынке, — объяснила она.
— Сорок против двадцати пяти, — напомнил Пашнин. — Сорок — тоже деньги. Что скажете?
— Дайте им подержать, — предложил я. — Обоим.
Помощник в чёрном кивнул. Перекупщик взял ленту и намотал на кулак, как скакалку. Над его кулаком повисло бледное «5». Портниха размотала ленту до нуля, провела большим пальцем по кромке, проверяя, не тянется ли клеёнка, и приложила к собственному запястью, не глядя на цифры. Над её пальцами висело «18».
— Ей. — Я указал на женщину.
— Пятнадцать тысяч разницы, — возразил Пашнин. — Это вы мне их вернёте?
Проверено это было всего дважды: Денис и Шумилов. В ГАДе по двум случаям из двух писали не «установлено», а «вероятно». А старик сейчас отдавал за моё «вероятно» пятнадцать тысяч.
— Дважды уже сошлось, — сказал я. — Думаю, разницу увидите у себя перед глазами. Только пятнадцать тысяч уступать вам, не мне.
Он посмотрел на портниху, которая так и держала ленту у запястья. Потом на свой лацкан.
— Жена бы тоже ей отдала, — согласился он. — Двадцать пять тысяч рублей. Ваша.
Перекупщик выругался — коротко, по-заводскому — и ушёл к своим, пожимая плечами: дед, мол, попутал. Портниха отсчитала деньги и спрятала ленту во внутренний карман, к сердцу.
А Пашнин вдруг замер, уставившись в пустоту перед собой.
— Восемнадцать, — прошептал он.
Оглянулся, не услышал ли кто, и наклонился к моему уху:
— На ней же пять висело.
Передо мной повисло:
Навёл: +4 очка тебе. Твой счёт: 25 очков.
Пашнин взял меня за локоть сухими пальцами и сунул мне в карман пятитысячную.
— За совет. — Он улыбнулся. — Не спорьте, я старый, мне можно.
Я не спорил. Первые деньги с пола. Пять тысяч рублей — это две с половиной пломбы, и все они в левом кармане, где вчера было пусто. Я улыбался так, что заныл зуб, но на этот раз я его простил.