Ночной аукцион. Дилогия (СИ) - Володин Григорий Григорьевич (серия книг txt, fb2) 📗
Я дёрнулся к ней раньше, чем подумал, потому что привратника из витрины не уносят, и остановился на полушаге. Лариса никуда его не несла, просто держала.
И над её рукой загорелось «80».
Рукавом пальто она самовар протирала, крышку снимала двумя пальцами за шишечку, по мятому крану водила пальцем, а ладонью за сам самовар не бралась ни разу. Тамара Павловна брать его не велела, и этого слова Лариса держалась и без неё. А число загорается над ладонью на самой вещи, рукав и палец его не зажгут. С того утра, когда я впервые прочёл его плашку, я не знал, над чьей рукой загорятся эти восемьдесят. Теперь знал. И ради такого ответа стоило подождать.
– Чай из него будем, – решила Лариса.
Она подержала самовар ещё миг и поставила обратно, на его место в витрине. Про число Ларисе я не обмолвился, такое я держу при себе, да ей оно было и ни к чему. Мама, так и не отойдя от кассы, смотрела на самовар молча. Уже совсем рассвело.
Бирку на самовар я до этого утра не искал. Он не продаётся, а бирка у меня всегда шла с ценой. Только Тамара Павловна, кроме цены, ставила у края карандашом два числа, те же, что вижу я, и знала, кому что. Как самовар попал к ней, я знал от Грачёва, а чей он был до часовой на Малышева, не знал и Грачёв. Если знала она, то могла и записать.
– Лар, а у твоей мамы на него бирка была? – спросил я.
Лариса так и стояла у витрины ко мне спиной.
– Под прилавком, где всегда, – ответила она. – Посмотри сам. Мама на всё бирки писала.
Без Ларисы я в эту жестянку ни разу не лазил и видел только бирки, которые она доставала сама. Я сел на табурет у кассы, где ночью спал Ромыч, вынул из‑под прилавка жестянку из‑под монпансье и открыл крышку. Бирки Тамары Павловны лежали стопкой, на тёмных нитках с двойным узлом. Её чернила, её пятёрки с хвостиком, у края по два карандашных числа. Перебирал я их по одной, до самого дна, и уверенности, что найду, с каждой оставалось меньше. Бирки самовара среди них не было.
Зато одна оказалась чужой.
Картон у неё был другой, плотнее и желтее, нитка светлая, завязанная на один узел, и писала бирку не Тамара Павловна. Что за вещь и почём, на ней не стояло. Чужая рука вывела чернилами два слова, «Тюмень» и «февраль», а года не было. Были и два карандашных числа у края, как на всех бирках Тамары Павловны, только пятёрка в одном обходилась без её хвостика.
Числа стояли двадцать пять и тридцать четыре, у самовара – тридцать и восемьдесят. Зато один угол картона позеленел, как зеленеет бумага, годами пролежавшая на старой латуни, а самовар у нас латунный. Похоже, бирка лежала в нём и пришла с ним из часовой на Малышева, а писали её, может, ещё до Тамары Павловны. Аукцион, пока он не у нас, где‑то в другом городе. Если в феврале он в Тюмени, то бирка не про то, откуда самовар, а про то, куда ехать и когда. Нашу витрину, где он привратник, Хранительница вписала второй раз в жизни, а про первый сказала «потом». С ноября я думал, что в первый раз это была Тамара Павловна. Но бирка могла быть и старше её, и тогда за этим «потом» стоял кто‑то до неё. Я закрыл жестянку и понёс чужую бирку Ларисе.