Ночной аукцион. Дилогия (СИ) - Володин Григорий Григорьевич (серия книг txt, fb2) 📗
Она поставила тарелку, вытерла глаза полотенцем и потянулась к «Зениту».
— Дай-ка щёлкну тебя с пирожками, какой ты у меня… — предложила мама.
Она ухватилась за камеру, и её палец лёг ровно на спуск.
— Плёнки нет, мам. — Я забрал камеру раньше, чем она успела нажать, — мягко, как забирают у ребёнка ножницы.
— Так я понарошку щёлкну, — возразила мама.
— Понарошку тоже нельзя. Затвор старый: щёлкнешь — и камере конец. — «Нельзя» я сказал честно, а конец грозил не камере: от одного щелчка из «Зенита» ушла бы сила.
— Отец тоже никому щёлкать не давал, — сказала мама с обидой, которой хватило на три секунды. — Вы с ним одинаковые.
— Я его заберу, мам. — Я убрал «Зенит» в футляр.
— Бери, — кивнула мама. — Он твой. Отец так и говорил.
Весь обед я смотрел на сервант как оценщик. Теперь, с «Зенитом» в руке, я посмотрел на него иначе — не в видоискатель, а «Издали», — просто узнать, что спит у мамы. Над «Мадонной» плашки не было. Над Дюма тоже. А на верхней полке, среди хрусталя, над одной вазой висела бледная, будто стёртая ластиком, плашка.
Плашка подождёт, решил я и сперва разглядел вазу.
Ваза была высокая, сантиметров тридцать, из свинцового хрусталя, со шлифовкой «мельница» — косые грани лопастями по всему боку, а под самым краем — гладкий поясок в два пальца шириной. Советская, конца восьмидесятых. К девяносто девятому таких уже не делали, а остатки раздавали со складов на заводах вместо денег. Это была отцовская ваза, из тех самых коробок. По ней отец и щёлкал ногтем.
Потом прочитал.
Предмет: ваза хрустальная.
Свойства предмета
Что делает: налей воды и назови работу — вода встанет до черты недоплаченного.
Зарок: мерить только своих.
Вторая цена: 25 очков.
Именной курс: 70 очков.
Я прочитал два раза. На третий задержался на строке «до черты недоплаченного». А ваза двадцать семь лет стояла на полке и знала до сантиметра, сколько отцу недодали. Только её никто не спрашивал.
Хризантемы мама уже поставила — в трёхлитровую банку на подоконнике.
— Мам, поставь цветы в папину вазу — вон в ту, высокую. — Я показал на верхнюю полку.
— В эту? — Мама посмотрела на меня, как на человека, который предлагает сварить суп в хрустальной ладье. — Она для красоты, не для цветов.
— Для красоты с цветами красивее, — сказал я.
Мама подумала, вздохнула и сняла вазу с полки обеими руками. Прижала к себе одной и налила из кувшина воды до половины, осторожно, чтобы не плеснуть на «Хельгу». Поставила кувшин на стол.
— Мам, а ты помнишь, откуда она? — спросил я.
— Как не помнить. — Она держала вазу у груди, как ребёнка, и смотрела не на неё, а на меня. — Папина работа — полгода на заводе, девяносто девятый. Вместо зарплаты дали.
Вода пошла вверх.
Без кувшина, без всплеска, ровно и не торопясь, как ртуть в градуснике, когда держишь его под мышкой. Поднялась от середины, прошла «мельницу» и остановилась точно у нижнего края гладкого пояска. До верха вазы осталось два пальца.
Плашка над вазой вспыхнула — карандаш на ней стал чернилами, как у рожка позавчера. Ваза проснулась у меня на глазах: мама чуда не заметила — смотрела на меня, — а я заметил.
А над мамиными руками повисло бледное число: «70».
Мама поставила вазу на стол, взяла с подоконника хризантемы и заглянула в неё.
— Надо же, больше налила, чем думала, — довольно заметила мама. — Прямо под пояском, ровнёхонько. Рука сама меряет!
— Видал, — отозвался я.
Она ставила хризантемы по одной, поправляла, отходила, наклоняла голову, а я помнил, где встала вода, пока в ней не было ни одного стебля, и не мог отвести глаз. Уровень воды показывал, сколько отцу недодали: почти до краёв — за полгода работы, оплаченной хрусталём, который пел лучше денег.
Вазу принёс отец, но правильные руки были мамины: «70» над ними значило, что ваза нужна ей. Зачем — я не знал. Мерить ваза будет работу своих — маминых, а значит, и мою. Я догадывался, до какой черты встанет вода, если назвать вазе мою работу пятилетней давности, и проверять пока не стал.
Продай я вазу — двадцать пять очков второй цены, а мне до сотни не хватает двенадцати. Посчитались же очки сами, по привычке оценщика, — и я тут же отогнал эту мысль. Пусть так считает Кирилл: для него любая вещь — позиция в прайсе. Но вазу принёс в дом отец, и из дома она не уйдёт.
Мама поставила вазу с хризантемами на сервант и отступила полюбоваться. По телевизору шли новости. Он у неё работал всегда, как холодильник: если вдруг стихал, мама шла проверять, что случилось.
— Станислава Игоревича на той неделе показывали, — вспомнила она. — Начальник теперь у москвичей, в «Ладье». Ты бы поговорил с ним. Пять лет по ночам сидишь, а он всё-таки учитель твой.
— Скорее, мой обворовыватель, мам, — поправил я.
— Да я знаю, что ты про подпись говорил, — возразила мама. — Но вдруг это какое-то недопонимание? Может, помирились бы? У тебя глаз лучше всех, сам всегда говорил.
Я подвинул к ней пустую трёхлитровую банку.
— Мам, цветы пока сюда, — попросил я. — Воду из вазы вылей и налей заново до половины. Кое-что проверим.
— Что, и ваза не та, что папа говорил? — Она посмотрела на меня, потом на банку. — Как Люськин «Мейсен»?
— Та самая, мам, — заверил я. — Она ещё кое-что умеет.
Мама переставила цветы в банку и сходила с вазой на кухню вылить воду. Вернулась, налила из кувшина свежей до половины и поставила вазу на стол, рядом с блюдом пирожков.
— Теперь скажи: «Заслуга сына — нашёл подпись мастера под циферблатом», — попросил я.
— Ты мне хоть объясни, это мы кого вызываем? — спросила мама.
— Скажи, — повторил я. — Сама увидишь.
— Ладно уж, ради тебя. — Мама положила ладони на хрустальные бока. — Заслуга моего сына — нашёл подпись мастера под циферблатом. Ту, из телевизора.
Вода поднялась сразу. Прошла «мельницу», добралась до нижнего края пояска — до той черты, где встала вода за папину работу, — и пошла дальше.
Мама отдёрнула руки.
— Максим! — воскликнула мама.
Я придержал вазу за основание. Вода уже выгнулась над краем, дрогнула и хлынула на стол. По клеёнке побежали широкие ручьи. Один подтёк под блюдо; салфетка потемнела, нижний пирожок размок.
Я поднял блюдо, мама схватила полотенце. Несколько секунд мы спасали обед, а ваза стояла посреди лужи, полная до самых зубцов.
— Она сама? — Мама посмотрела на кувшин, потом сунула палец в вазу. Вода перелилась ещё раз.
— Сама, — объяснил я. — Она мерит, сколько за работу недоплатили, мам. Папину ты назвала — встала до пояска. Мою — вот.
Мама выдернула из-под блюда мокрую салфетку. Прижала полотенце к луже, но вытирать не стала.
— Значит, нашёл ты ту подпись, — сказала мама. — А всё получил Гладких.
— Да, я нашёл, — подтвердил я.
По телевизору бодро заговорили о погоде. Мама повернулась к нему так сердито, будто прогноз составлял лично Гладких, и нажала кнопку на пульте.
— А я тебя к нему мириться отправляю. — Она выжала полотенце в пустую миску. — Хорош учитель. Чему научил-то? Чужое брать?
У меня от её голоса расправились плечи. Вот теперь мы говорили об одном человеке. Наконец-то, чёрт побери.
Мама подцепила двумя пальцами размокший пирожок.
— И этот утопил, — заметила мама. — Тоже благодаря Станиславу Игоревичу. Начальник московский, а убытки у меня на столе.
Я засмеялся. Она тоже фыркнула, но тут же ткнула в меня мокрым полотенцем:
— Погоди. А ты с ним потом виделся?
— Через месяц, на выставке, — ответил я. — Руки пожимали друг другу.
— С этим вором⁈ — Мама шлёпнула мокрым полотенцем по столу. — Больше не протягивай.
— Не протяну, — сказал я. — Теперь его очередь.
— Вот и правильно. — Мама села, отодвинула вазу и показала на стул напротив. — Рассказывай. С самого начала.
Я рассказал коротко, будто писал заключение.