Последний шанс Империи. Том первый (СИ) - Громов Арсений (книги полные версии бесплатно без регистрации .txt, .fb2) 📗
— Идите, Николай Степанович.
Имя-отчество — впервые произнесённое вслух за всё короткое их знакомство — упало в коридор без церемонии, как кладут карандаш на стол, когда работа окончена и инструмент больше не нужен. Кравченко принял это так же — не выпрямившись, не покраснев, не поправив воротника, а только тем, что вернулся к окну и продолжил переписывать столбик с того места, на котором его остановили; и Волков, выходя на лестницу, отметил про себя, что одно из двух тонких звеньев, которыми крепость сегодня держалась за устав, только что в этот коридор спокойно встало на своё место.
В коридоре второй перевязочной было светло двумя керосиновыми лампами с выкрученными до зелёного фитилями — экономия керосина с десятого января; запах карболки стоял ровно, без январской пятничной примеси хлорки, которой по средам и пятницам с осени мыли полы и которой к январю по средам уже не было. На правом крайнем столе у второго окна Берсенева в халате с тонкой каменной пылью на правой манжете — той самой, что держалась там с третьего декабря, после форта номер два, и что сегодня Волков увидел как мерку времени, а не как неубранное пятно — заканчивала перевязку нижнему чину с третьей роты восточного отдела, у которого левая ладонь была закрыта новым бинтом ровно до основания большого пальца. Бинт лежал ровно. Темп её рук был тот же, средний, профессиональный, человеческий. Только стол под её правой ладонью раз в полминуты слегка вздрагивал — не от далёких разрывов, которых сегодня не было, а от того, что она сама, опираясь на этот стол, переводила вес с одной ноги на другую чуть чаще, чем переводила его на нём в декабре.
— Капитан, — сказала она, не поднимая головы. — Я через минуту.
— Не торопитесь.
Он сел на скамью у дальней стены — на ту самую скамью, на которой по средам апрельского четвертого года первый раз сидел, ожидая, когда вскроют нагноение Лыкову; скамья за полтора года не покосилась; но та половина её, на которой обычно сидели сёстры в перерыве, была теперь сильнее протёрта, чем та, на которой сидели офицеры. Это означало одно: перерывов в кадре больше, чем в апреле; смены приходят и уходят чаще; за этой полировкой стоит чужой счёт, которого никто не вёл.
Она закончила перевязку, отпустила нижнего чина короткой кивком («идите, голубчик; через два дня — фельдшер, не я»), вытерла руки тряпкой о подставке — белая ткань поверх жестяного таза с водой — и подошла. Платок на ней был сегодня свежий, утренний; светлые волосы убраны просто; правое запястье под манжетой, со старым коричневым ожогом, перевязано холщовой ленточкой.
— Дмитрий Алексеевич.
— Наталья Дмитриевна.
— Что вы привезли?
Она спросила это прежде, чем поздоровалась — не от грубости, а от той профессиональной точности, при которой у человека с шести утра в голове работает простой счёт: сколько в третьей палате; сколько у второй сестры; сколько на склянках; сколько на жалованье у двух нижних чинов до субботы; сколько на лимонной кислоте на сегодняшнюю ночь.
— Завтра, — сказал он. — Из порта. Двадцать. И корень.
Она посмотрела на него — не на лицо, а на воротник, на котором держался ровный след шинельной складки, оставшейся с дороги от штаба; и в этом её взгляде, длившемся не дольше одной секунды, было ровно то, что Волков ждал и боялся увидеть одновременно: спокойное профессиональное согласие с тем, что эти двадцать лимонов сейчас имеют значение лично для неё.
— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, что завтра. У меня — четыре дня.
— Четыре дня?
— Четыре дня, как утром в дёснах появилась тонкая полоса, и я знаю, что это значит. Аввакумов сегодня посмотрел и сказал то же самое, что я сказала ему сама позавчера. Лёгкая форма; поправимая, если в ближайшие две недели на столе будет лимон, корень, картошка с кожурой и хоть что-нибудь зелёное, кроме сосновой хвои. Сосновая хвоя у меня есть. Остальное — не было.
— Завтра будет.
— Я знаю.
Она села не рядом с ним, а напротив — на табурет у соседнего стола, придерживая правую руку за запястье левой, как придерживают слабый сустав, и Волков увидел впервые в этой осени, что её плечи, всегда державшиеся ровно из той ровной железной выправки, какая у профессионала в халате становится частью халата, сегодня держатся не ровно, а на полпальца ниже обычного, и эта полпальцевая разница — то самое, что он угадал в коридоре два часа назад.
— Я не плачу, — сказала она спокойно. — Я не из тех, кто умеет плакать на работе; в палате — тем более. Я просто говорю это вслух, потому что вы — единственный человек в крепости, которому я могу сказать это, не объясняя дальше. У Анны Павловны я не скажу — она сама в худшей форме, чем я; у Аввакумова — я уже сказала позавчера, и он будет помнить; у себя я говорю об этом каждое утро и каждый вечер, и от этого мне ни легче, ни тяжелее.
— Я слышу, — сказал он.
— Слышите.
Он не подвинулся к ней — он положил между ними, на угол стола, тот короткий список, который держал в кармане шинели: четырнадцать имён, шесть из них — январских; один — за позавчерашнее утро в Новом городе, нижний чин из прибывшей на той неделе тверской маршевой команды. Берсенева взяла лист обеими руками, прочла ровно, без шёпота, и положила обратно. Тверская графа в шестой раз — в кашинском сегменте; она знала, что значит для Волкова это пятое и шестое попадание подряд.
— В четвёртой палате двое, — сказала она. — С цингой средней. Один — сапёр от Рашевского; второй — из пятой роты пятого Восточно-Сибирского, того, что у Третьякова. Оба к выходу — должны быть на ногах. Я вам это говорю не как сводку. Я вам это говорю, потому что у меня на этих двух людей сегодня лимонов нет, а на завтра — будет. Это просто ответ на тот ваш простой вопрос: «Что я привёз».
— Я понимаю.
Она помолчала, отпустила правую руку, и тогда из бокового внутреннего кармана халата, где у неё с третьего декабря лежала тёмная коленкоровая тетрадь Спиридона Ильича Ерёмина, передавалась туда сюда в зависимости от смены, она извлекла её — впервые в кадре с того дня, как Волков отдал её ей в коридоре первой перевязочной — и положила перед ним углом к углу с его списком.
— Я её прочла, — сказала она. — Не сразу. В первую неделю я её не открывала; во вторую — открыла на одной странице, у которой загнут уголок; всю — в начале января, в один длинный день, когда у меня было два часа без раненых. Она написана не для прочтения посторонним. Она написана для жены и для дочери. Дочь у него называлась Маша, родилась в первый год после того, как он поступил на действительную; Маша на момент его последней записи третьего декабря писала ему карандашом, и он на этот карандаш смотрел дольше, чем на собственные строки.
— Перетерье, — сказал Волков.
— Перетерье, Тверская, Кашинский. Адрес — в первой строке каждого письма. Их в тетради двенадцать. Все к жене. Только два — и оба коротких — к Маше, и оба не отправлены: он не знал, как объяснить ребёнку четырёх лет, что он сейчас на горе и почему он сегодня не приехал к чаю. — Она положила ладонь поверх тетради, не открывая её, и продолжила тем же ровным голосом: — Тихон Савельич своё письмо вдове отправил десятого декабря через канцелярию управления; я знаю, потому что Огнев вашего полка через Самсонова это письмо в декабре сверял с фельдшерским. Письмо короткое, правильное, без литавр. Тетрадь — не моя и не Огнева; тетрадь — её. Я её отправлю на тот же адрес со своей припиской на одной строчке, что эту тетрадь Спиридон Ильич держал в нагрудном кармане до последнего часа и что ничего из того, что в ней написано, не предназначалось для других рук. Почту я оплачу сама.
— Почту — на меня.
— Хорошо.
Он не сказал «спасибо» — она бы не приняла слова в этой ситуации. Он сказал другое:
— Я к вам приду завтра в шесть. С лимонами. С корнем. И с четырьмя картошками, у которых кожура цела; они есть у Семёна.
— В шесть, — повторила она. — Я буду здесь.
