Последний шанс Империи. Том первый (СИ) - Громов Арсений (книги полные версии бесплатно без регистрации .txt, .fb2) 📗
Волков допил кофе из жестяного стакана, в котором серая полоса гущи по дну за месяц перестала быть мерой времени и стала просто частью посуды; стакан он поставил на полотенце, рядом, чтобы Семён мыл его в очередь с остальной утварью, а не отдельно. Шинель в сенях висела на крюке над ящиком с дровами, тёмная от долгой носки, на правом боковом кармане — небольшое утолщение от знакомой рукояти. Под левой ключицей сегодня было ровно: иконка лежала в сюртуке так, как лежит вещь, которая о себе уже не напоминает. В нагрудном — та же троица: листок с одним словом, набросок Рашевского с двумя амбразурами и полукруглой крышей, медная иконка отца Серафима у самой подкладки слева. Жестянка за печкой оставалась закрытой; крышку он сегодня поднимать не стал — для этого ещё было время, отдельное, не утреннее, а вечернее, и в утреннем времени для этого не было повода.
— Ваше высокоблагородие, — сказал Семён, входя из сеней с пустыми руками, — Огнев Тихон Савельич полчаса как у Перепелиных стоит. Лошадь под ним — серая, не та, которая у вас зимой, а та, на которой к Третьякову ходил Самсонов. Сказал — на складке вас ждать у косой.
— Когда сказал.
— Только что. Мальчишка от него. Я мальчишку покормил.
Волков застегнул шинель ровно, на все крючки, не оставляя верхнего; вышел не с парадного крыльца, а из кухни, через двор, где у поленницы лежал старый, чёрный от воды и снега, обёрнутый рогожей сапёрный заступ, который зимой никто не трогал, потому что его лезвие было сточено и в дело уже не годилось. Утро стояло сухое, без ветра, слабый снег вчерашней ночи лежал не везде; на Тигровом хвосте дым над крышами шёл не из всех труб, а через две на третью — гарнизон выходил партиями, и квартиры, в которых стояли роты второго дня выхода, к утру уже не топились.
На косой складке между Перепелиной и старым редутом Огнев сидел верхом на серой лошади, как сидит на чужой лошади старый солдат, которому свою отдали под раненого мальчика, — ровно, без претензии, держась не поводом, а коленями; лошадь под ним стояла спокойно, голову опустив до уровня ремня. Самсонов был на ногах в десяти шагах от лошади, у того бокового хода сообщения, который весь декабрь и январь поддерживался свежей насыпью; в руке у Самсонова была лопата, не для работы, а для того, чтобы держать в руке привычную тяжесть в день, когда работы больше не было. Лыков — в самой ячейке, за бруствером, пристроившись на корточках, с рабочим журналом батареи Ржевского на коленях, который он возил со вчера, пока Ржевский разбирал у себя другую часть бумаг; страницы Лыков переворачивал левой рукой, экономно, не задерживаясь.
— Ваше высокоблагородие, — сказал Огнев, не слезая с лошади. — Японцы на гряде с шести утра. Двое, как вчера. С шести наблюдателя стало два. Ни один не двинулся. Стоят как стояли.
— Зуев?
— На верхнем. До смены к девяти. Сменим Самсоновым. После смены Самсонов спустится к роте, а Зуев пойдёт сразу на квартиру. Он сегодня в этом эшелоне.
Волков кивнул. Японцы, с гряды наблюдавшие за тем, как русские партии оставляли позиции, не нарушили условия акта передачи пятого числа после полудня шестнадцатого февраля, когда сначала двое русских и двое японских инженеров обошли первую линию слева направо, а потом отдельно — линию ходов сообщения и складские ниши, и когда у нижней оконечной батареи Ржевского японский майор с лицом, на котором не было ни торжества, ни любопытства, ни жалости, выслушал короткий доклад полковника Рашевского и поставил на трёх местах несколько ровных карандашных пометок в свой план, не сделав ни одной попытки отзеркалить эти пометки на кивке или взгляде. Шестнадцатого числа, после акта, на позицию второй роты пришёл и Кондратенко, без шинели, в сюртуке поверх толстого свитера, который ему незаметно подложили под мундир ещё неделю назад; Кондратенко обошёл косую складку молча, остановился у правого скоса бруствера на пол-минуты, и когда уходил, у него на верхней губе под усами на полсекунды сложилась та сухая горизонтальная складка, какая бывает у людей, у которых разговор внутри на момент пересиливает разговор снаружи. С шестнадцатого по сегодняшнее число по складке проходили партиями; Огнев двух своих за это время на отчёт не вынул — Тарасов и Иванов оба остались в строю, без новых имён в Петряевском листе.
— Где Веригин, — сказал Волков.
— Веригин уехал во вчерашней партии, — сказал Огнев. — Я с ним вчера прощался. Бутылку он оставил под мешками у второго колпака; мешки на нём с октября, я ему обещал, что не выкинем.
— Не выкинем.
— Не выкинем, ваше высокоблагородие.
Самсонов в десяти шагах не оборачивался; лопата у него стояла остриём в утреннюю землю, рукоятью под локтем. Лыков перевернул в журнале страницу. Над их головами, на гряде в полутора верстах, два одинаковых тёмных силуэта стояли так, как стоят два дерева перед ровным светом; за ними не было третьего, а у них самих не было ни одного движения. Волков снял шапку, провёл ладонью по затылку, надел обратно. Косая складка ещё держалась тем, что сделали в ней люди в сентябре, октябре, ноябре, декабре; крепость в ней ещё дышала. Это было, видимо, последнее, что ещё в ней дышало.
— Тихон Савельич.
— Ваше высокоблагородие.
— Зуева сменим в девять, как сговорено. Перед сменой я к Берсеневой. Потом в штаб. К двум — здесь, на этом месте, всё по партии. Сами выйдем не первые, но и не последние. Лыков с собой журнал не везёт; журнал уйдёт через Ржевского отдельно.
— Понял, ваше высокоблагородие.
— И ещё, — Волков на секунду посмотрел на лошадь под Огневым, на её сухую серую кожу под ремнём, — лошадь верните Самсонову. У него она привычная. Под Третьякова ходила.
— Так и понял.
В гарнизонном госпитале по коридорам в это утро было шумнее, чем в рабочие январские дни: персонал собирал не одних раненых к санитарным эшелонам, но и собственное хозяйство, которое за полтора года в эти стены въелось так, что отделять его теперь приходилось по слою — стерильный шкаф отдельно, керосиновые лампы отдельно, журнал по препаратам, переплетённый чёрным коленкором, отдельно у Аввакумова в боковом кармане. Вторая перевязочная стояла открытой, дверь подпёрта табуретом; на правом крайнем столе у второго окна — белый эмалированный таз и ровная, чисто свёрнутая стопка холщовых полотенец, не для работы, а для упаковки. У дальней стены та самая скамья за полтора года не покосилась. Берсенева стояла у среднего стола, в халате с тонкой каменной пылью на правой манжете, и проверяла связку перевязочных пакетов по числу — губы её при счёте едва двигались, она считала про себя.
— Капитан, — сказала она, не оборачиваясь, по второму скрипу его сапога у порога.
— Наталья Дмитриевна.
Она досчитала пакеты, перехватила связку шпагатом ровно на одном узле, повернулась. Полпальца, на которое в январе её рукав мазал по дверному косяку ниже обычного, к концу второй декады февраля встали обратно — не всё; остаток высоты остался как тень, но плечи держали халат теперь по плечам, а не по той ровной канавке, в которой висели в январе. На дёснах у неё в эти дни Аввакумов больше тонкой полосы не находил; правое запястье под манжетой со старым коричневым ожогом было перевязано сегодня свежей лентой.
— Ваш эшелон какой, — сказала она.
— Второй, дневной, на двадцать втором. Огнев, Самсонов, Лыков, Семён, Дебогорий-Мокриевич — со мной. Ржевский — со штабом батарей, у него своя очередь, но в одном составе. Кравченко в офицерском вагоне с адъютантскими.
— Брата он забрал с третьего форта?
— Забрал. Степан по третьему форту вышел в утренней партии семнадцатого. Жив, не ранен. Кравченко видел.
— Хорошо.
Она не спросила, как она спросила бы у кого-нибудь другого: «А вы — рядом?»; об этом они говорили без слов в среду, и в среду она же сказала: «Я выйду санитарным. С Анной Павловной. С Аввакумовым. Это правильнее». Аввакумов в среду стоял рядом и кивнул так, как кивает доктор, у которого старший фельдшер уже двенадцатый день в строю и без которой палаты держать дальше нельзя; на санитарном эшелоне был журнал по препаратам, чёрный коленкор; на санитарном эшелоне были ещё двое из четвёртой палаты, у которых цинга в начале января была средняя, а к концу — лёгкая, и которые к выходу всё-таки оказались на ногах, хотя один из них на ноги встал на сутки позже, чем рассчитывали в палате.
