Холодная война (СИ) - Смирнов Роман (читать книги онлайн бесплатно полностью без сокращений txt, fb2) 📗
— А американцы? — спросил Сталин.
— У американцев свой есть. Нам на Чкаловской говорили, разведка донесла. Летает уже. Не такой, как этот, свой, но летает. — Василий положил карандаш. — Отец. Мы через три года на наших «яках» будем никто. Хоть каких асов сажай. Покрышкина сажай, Кожедуба, всё одно. Их собьют раньше, чем они развернуться успеют.
Сталин сел в кресло, напротив стола, и снова взял трубку.
— Говори, что надо.
Василий посмотрел на него, будто не поверил, что его спрашивают. Потом заговорил, сначала медленно, подбирая слова, потом быстрее.
— Двигатели надо. Свои. Немецкие плохие, они живут часов двадцать, потом их выбрасывай. Там на Чкаловской один сгорел в воздухе, лётчик еле сел. Это конструкторам. Это я не понимаю, это им. Но это не всё. — Он опять взял карандаш, стал вертеть его. — Полосы надо. Бетонные. Длинные. Он с грунта не взлетит, ему грунт как болото, он колёсами в нём вязнет и пыль в двигатель сосёт. А у нас бетонных полос по пальцам пересчитать. На западе есть, немецкие, трофейные. А на востоке, где американцы через черту сидят, там одна трава. Это первое. Второе: керосин. Не бензин, керосин. И его надо много, он его жрёт, как не в себя. Значит, склады, цистерны, вагоны.
Сталин слушал и не перебивал.
— И третье, — сказал Василий. — Лётчики. Вот это главное, отец. На Чкаловской из двадцати человек трое машину чуть не разбили. На посадке. Он на посадке не такой, как «як». Газ дал, а он не сразу отвечает, секунды через три, через четыре. А на посадке четыре секунды знаешь что? Это всё. Ты уже в лесу. Лётчика надо учить заново. С самого начала, как курсанта. А учить некому. Нет таких, кто сам умеет.
— А Покрышкин?
Василий поднял голову.
— Покрышкин там был, — сказал он. — На Чкаловской. Он лучше всех летал. Он после третьего полёта сказал, что надо делать школу. Отдельную. Не полк переучивать, а сперва инструкторов, человек тридцать, самых лучших, и чтобы они уже потом по полкам. Он рапорт написал. По команде. — Василий помолчал. — Рапорт этот, по команде, знаешь, сколько идти будет?
— Знаю, — сказал Сталин.
Он докурил трубку, выбил её в пепельницу, медленно, постукивая, и долго смотрел на рисунок, лежавший на столе.
— А ты? — спросил он.
— Что я?
— Ты в эту школу хочешь?
Василий покраснел, впервые за весь вечер, густо, до ушей.
— Хочу, — сказал он. — Только я не потому тебе это рассказываю. Я бы и не просил. Это ты спросил.
— Я спросил, — согласился Сталин. — И я тебе скажу. Покрышкина я завтра позову. Его, и Яковлева, и кого надо из конструкторов. И про полосы скажу, и про керосин. А тебя в школу пусть Покрышкин берёт. Сам. Если возьмёт. Я ему про тебя слова не скажу.
Василий подумал и кивнул.
— Это правильно, — сказал он. — Он возьмёт.
— Посмотрим.
— Возьмёт, — сказал Василий упрямо. — Я у него на Чкаловской ведомым ходил. Он сказал, что я сажаю ровно.
Сталин ничего не ответил. Он встал, подошёл к столу, взял рисунок, сложил вдвое и положил во внутренний карман кителя.
Утром Василий уезжал рано, ещё в сумерках, потому что транспортный на Центральном уходил обратно с рассветом и ждать его никто не стал бы. Метель за ночь кончилась, и сад стоял белый, неподвижный, с синими тенями от сосен, и дорожку к воротам дворник успел расчистить только наполовину.
Галю будить не хотели, но она проснулась сама, услышав голоса в передней, и прибежала в рубашке, босиком, с самолётом в руках. Юля поймала её у двери, закутала в платок. Галя стояла в платке и держала самолёт и смотрела, как дядя Вася надевает куртку.
— Ты мне не рассказал, — сказала она. — Как он без винта.
— В другой раз, — сказал Василий. — Приеду и расскажу. Я теперь часто буду.
— Когда?
— Летом.
Галя подумала и кивнула, принимая лето как срок.
Сталин вышел в переднюю, в халате, с трубкой, ещё не закуренной. Василий надел шапку, взял мешок и замешкался у двери.
— Ну, — сказал он. — Я поехал, отец.
— Езжай.
Они постояли друг против друга. Потом Сталин протянул руку, и Василий её пожал, и руку не сразу отпустил, и Сталин не отнял. Потом Василий повернулся и вышел, и Власик вышел следом, к машине.
Сталин подошёл к окну в передней. Отсюда были видны ворота и машина у ворот, с работающим мотором, и пар из выхлопной трубы, розовый от встающего солнца. Василий шёл к машине по недочищенной дорожке, широко, по-лётному, не глядя под ноги, проваливаясь в снег и не замечая этого, и у самых ворот обернулся и помахал рукой, не зная, видят его из дома или нет.
Галя рядом встала на цыпочки, прижалась носом к стеклу и подняла над головой самолёт, повыше, чтобы дядя Вася его увидел. Машина развернулась и ушла, и самолёт так и остался поднятым, пока Юля не увела Галю одеваться. Сталин вернулся в кабинет и до завтрака, первым делом, снял трубку и велел Поскрёбышеву вызвать на сегодня Яковлева и Покрышкина, в одно время, и чтобы Покрышкин рапорт свой, тот, что по команде, взял с собой, если у него остался черновик.
Глава 14
Японцы
Берия вернулся с востока в начале марта, и Поскрёбышев, докладывая об этом, прибавил от себя, чего обычно не делал, что у Лаврентия Павловича обморожена щека. Щека и правда была обморожена. Когда Берия вошёл в кабинет, Сталин увидел это сразу, ещё от стола: на левой скуле, под пенсне, тёмное пятно, шелушащееся по краям: так прихватывает, когда на сильном морозе долго едешь лицом к ветру и не замечаешь, что лицо уже ничего не чувствует. Берия был в штатском, в сером костюме, и костюм висел на нём свободнее, чем в январе, а лицо осунулось, и под глазами легла желтизна, но держался он прямо, и в руке у него вместо тетради была свёрнутая в трубку карта, перевязанная тесёмкой.
— Садись, — сказал Сталин. — Где щеку отморозил?
— Под Тындой, товарищ Сталин. На зимнике. Машина встала, пришлось пешком до лагеря, километра четыре. Сорок два градуса было.
— А шофёр?
— Шофёр цел. Я ему свой шарф отдал, у него не было.
Сталин посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Берия развязал тесёмку и раскатал карту на столе, придавив углы пепельницей, чернильным прибором и двумя книгами, которые взял тут же, со стола, не спрашивая.
Карта была не печатная. Чертили её от руки, тушью, на кальке, наклеенной на плотную бумагу, и чертили недавно: кое-где тушь ещё блестела, а на полях стояли пометки карандашом, мелкие, торопливые, и цифры, и стрелки. Внизу, через всю карту, шла жирная двойная линия Транссиба, от Читы до Хабаровска, с кружками станций. Сверху, севернее, местами почти параллельно ей, шла другая линия, пунктирная, тонкая, и местами её не было совсем, только точки, и возле точек надписи: «изыск.», «не пройдено», «перевал?».
— Это середина, — сказал Берия. — От Лены до Амура. Вот здесь Лена, вот здесь, справа, Комсомольск. Всё, что между ними, наше.
Он взял со стола карандаш и повёл им по карте, не касаясь бумаги.
— Начали мы отсюда, — сказал Берия и поставил карандаш на Транссиб, на кружок с надписью «Сковородино». — Здесь Транссиб ближе всего подходит к трассе. Отсюда на север, вот так, прямо, сто восемьдесят километров, до Тынды. Тут до войны ветку положили, до самой Тынды. В войну рельсы сняли и увезли на запад, на фронтовые дороги. Насыпь осталась, мосты деревянные остались, кое-где погнили. По насыпи мы и пробили зимник. Тракторами, волокушами. Река стоит, болота стоят, мерзлота, всё твёрдое. По зимнику пошли машины.
— А японцы?
— Японцы из Маньчжурии. Из лагерей под Харбином и под Мукденом. Грузили в эшелоны там, на КВЖД, и по КВЖД и по Транссибу до Сковородино. В Сковородино пересадка, и дальше на север по зимнику, на машинах, кто не влез, пешком, колоннами. Колонна в день проходит тридцать километров. Через каждые тридцать обогревательный пункт, палатка с печкой, кипяток, горячее.
Сталин смотрел на карту и молчал.
— Сколько прошло?