Холодная война (СИ) - Смирнов Роман (читать книги онлайн бесплатно полностью без сокращений txt, fb2) 📗
Глава 13
Василий
Василий приехал в самом конце февраля, в метель, когда о нём уже перестали говорить и Валя перестала по вечерам ставить в буфет лишнюю тарелку. Прилетел транспортным, на Центральный аэродром, попутно, с какой-то комиссией, и на Ближнюю добрался на машине, выпрошенной у дежурного по аэродрому, с солдатом за рулём, который всю дорогу от Ходынки молчал и только у ворот, увидев, куда его привезли, побелел и заглушил мотор, не дожидаясь команды.
Власик вышел к воротам сам. Постоял, разглядывая машину сквозь снег, потом разглядел, кто вылезает с заднего сиденья, в лётной куртке, с вещмешком на одном плече, и пошёл навстречу, проваливаясь в свежий снег по щиколотку.
— Предупредить могли, Василий Иосифович.
— Я и предупредил, — сказал Василий. — Телеграммой, на Новый год. Что в феврале буду. Февраль ещё не кончился.
Он хлопнул Власика по плечу, по-свойски, как хлопал всегда, и пошёл к дому, не оглядываясь, и Власик, постояв, махнул солдату, чтобы ехал обратно, и пошёл следом.
В доме его первой увидела Галя. Она сидела в передней на сундуке, куда её посадили одевать валенки для прогулки, и одетым был только один валенок, а второй Юля держала в руках, и обе они замерли, когда дверь открылась и вместе со снегом и холодом вошёл человек в куртке, большой, румяный с мороза, с инеем на бровях.
Галя дядю Васю не помнила. Видела она его в последний раз так давно, что вспомнить было нечего, и смотрела на него теперь с сундука настороженно, поджав ногу без валенка, как смотрела на всех чужих, пока не решит, что с ними делать.
Василий сбросил мешок на пол, присел перед ней на корточки, так что лицо его оказалось вровень с её лицом, и тоже стал смотреть, молча, серьёзно, не улыбаясь. Так они смотрели друг на друга, пока Юля не засмеялась.
— Это ты Галя, — сказал Василий.
— Я, — сказала Галя.
— А я тебе привёз одну вещь. Только она в мешке. Достанешь сама?
Галя подумала, слезла с сундука, в одном валенке, и полезла в мешок, и долго в нём рылась, вынимая и складывая на пол полотенце, бритву в футляре, свёрток с бельём, какие-то бумаги, и наконец вытащила, держа двумя руками, самолёт. Маленький, в две её ладони, блестящий, из дюраля, с крыльями, загнутыми на концах, и без пропеллера. Сделан он был грубовато, напильником и ножовкой, но сделан честно, с заклёпками, настоящими, и с красными звёздами на крыльях, нарисованными, видно, той же краской, какой рисуют на настоящих.
— Механик мой сделал, — сказал Василий. — Из обрезков. Я ему сказал, что для племянницы, он два вечера сидел.
Галя повертела самолёт, посмотрела на нос, потом на дядю.
— А где у него винт?
— А у него нет винта.
— А как же он летает?
— А вот так и летает, — сказал Василий. — Без винта. Я тебе потом расскажу.
Сталин вернулся из Кремля к вечеру, как теперь возвращался всегда, и про то, что Василий приехал, ему сказали ещё в машине, по телефону, потому что Власик счёл, что такие вещи надо говорить заранее. Сталин выслушал, сказал «хорошо», положил трубку и всю остальную дорогу молчал и смотрел в окно на метель.
Василий встретил его в передней. Стоял он там уже, видно, давно, потому что успел переодеться, в китель, и причесаться мокрой расчёской, и, когда отец вошёл, вытянулся было по привычке, по-военному, потом спохватился, шагнул навстречу и остановился, не зная, что делать с руками.
— Здравствуй, отец.
— Здравствуй, — сказал Сталин.
Он снял шапку, отдал её Власику, стал расстёгивать пальто и всё это время смотрел на сына, внимательно, с ног до головы. Лицо было похудевшее, обветренное, со шрамиком над бровью, которого прежде не было, и глаза были трезвые и ясные, и смотрели прямо.
— Приехал, значит.
— Обещал же.
— Обещал, — согласился Сталин и снял пальто. — Пойдём ужинать. Валя, небось, с обеда стряпает.
Валя стряпала с обеда. На столе в столовой, куда ради Василия собрались все, хотя обычно ужинали на кухне, стояли пироги, и холодец, и селёдка с луком, и горячая картошка в миске, накрытой полотенцем, и отдельно, на краю, бутылка вина, грузинского, которое Валя выставила, не спрашивая, потому что так полагалось, когда приезжает Василий.
Василий сел, посмотрел на бутылку, взял её за горлышко и переставил на буфет, за спину, не говоря ни слова. Потом повернулся к Вале.
— Мне бы чаю, Валя. Покрепче. Я с дороги.
Валя поглядела на него, на бутылку на буфете, на Сталина. Сталин накладывал себе холодца и на бутылку не смотрел. Валя сходила за чаем.
За ужином говорили обо всём сразу, и больше всех говорил Яков. Он расспрашивал брата про аэродром, про полёты, про то, как кормят, и сам рассказывал про академию, про зачёты, про преподавателя тактики, который на каждом занятии вспоминал Финскую и ничего, кроме Финской, не признавал, и Василий хохотал, запрокидывая голову, и говорил, что у них в авиации таких тоже хватает. Юля подкладывала всем пирогов. Галя сидела с самолётом в руках и ела одной рукой, потому что второй самолёт держала, и отдать его на время ужина отказалась наотрез.
Сталин ел мало, слушал, и раз или два, когда Василий рассказывал что-нибудь смешное, усмехался в усы. Про Светлану спросил Василий сам.
— Она мне писала, — сказал он. — Что вы ей запретили в полк проситься. Что сперва училище.
— Сперва училище, — сказал Сталин.
— Правильно, — сказал Василий, и Сталин поднял на него глаза. — Она торопится. Ей кажется, что все уже налетали, а она нет. А в училище её хоть научат, как садиться. Садиться никто не умеет, когда торопится.
Сказал он это просто, между делом, накладывая себе картошки, и Яков посмотрел на брата с удивлением, а Сталин ничего не ответил и взял нож и стал резать хлеб, хотя хлеба на столе было уже нарезано много.
Галю уложили, Яков с Юлей ушли к себе, Валя гремела посудой на кухне. Сталин ушёл в кабинет, сел в кресло у камина, взял трубку, повертел её, вспомнил про Валин листок на кухне, набил не до края, на три четверти, и закурил. Василий пришёл следом, постоял в дверях, потом сел напротив, на стул, верхом, положив руки на спинку, как сидел мальчишкой, когда его за это ругали.
Молчали они долго. Сталин курил. Василий смотрел в огонь.
— Ты указ слышал? — спросил Сталин.
— Слышал. По радио, на аэродроме. Ребята слушали в столовой. — Василий помолчал. — Девятого нас над Москвой не пустят? Мы бы прошли. Строем, над Красной площадью.
— Парада не будет. Салют будет.
— Жаль, — сказал Василий. — Мы бы хорошо прошли.
Он опять замолчал и смотрел в огонь, и Сталин видел, что сын хочет что-то сказать и не знает, с какого конца начать, и не торопил его.
— Я на Чкаловской был, — сказал наконец Василий. — Две недели. Нас туда собирали, человек двадцать, со всех округов, на трофейные машины посмотреть. Немецкие. Которые без винта.
— Как у Гали?
— Как у Гали. — Василий усмехнулся. — Механик с фотографии делал. Я ему карточку показал.
Он слез со стула, подошёл к столу, взял лист бумаги, карандаш и, не спрашивая разрешения, сел за отцовский стол и стал рисовать. Рисовал он хорошо, быстро, уверенно, и Сталин, вставший и подошедший сзади, смотрел ему через плечо, как самолёт появляется на листе: длинный, узкий, с двумя толстыми сигарами под крыльями.
— Вот, — сказал Василий. — Двигатели. Не моторы, двигатели. Винта нет. Он воздух спереди сосёт, сжимает, жжёт в нём керосин, и сзади выбрасывает. И его толкает. Как ракету.
— Знаю, — сказал Сталин.
Василий обернулся.
— Знаешь?
— Читал. Ты рассказывай. Ты летал на нём?
— Летал. — Василий опять повернулся к листу, и лицо у него стало другим, сосредоточенным и спокойным, и Сталин такого лица у сына не помнил. — Четыре раза. Отец, это… Я на «яке» думал, что быстро. А тут он разбегается, долго, тяжело, ты уже думаешь, не взлетит, полосы не хватит, и вдруг его отрывает, и всё. И он идёт. И тихо. Не тихо, свистит, но мотора не слышно, тряски нет, ничего нет. И скорость… — Он махнул рукой. — «Як» его не догонит. Никакой поршневой не догонит. Он «яка» обойдёт, как стоячего, развернётся и ещё раз обойдёт.