Холодная война (СИ) - Смирнов Роман (читать книги онлайн бесплатно полностью без сокращений txt, fb2) 📗
Жуков чуть заметно улыбнулся и тоже записал.
Микоян, который до сих пор молчал, крутил в пальцах карандаш, и Сталин видел, что он уже думает, уже прикидывает, и по лицу его было видно, что прикидывает он, где и сколько поставить столов.
— Анастас, — сказал Сталин. — Говори.
— Я думаю, товарищ Сталин, мало сказать «выходной». Выходной человек проспит. Надо, чтоб было куда пойти. — Микоян положил карандаш. — В каждом районе, в каждом городе, в селе, где можно. Столы. Для фронтовиков. Чтобы собрались, кто с кем воевал, кто в одной части был. За казённый счёт. Чтобы было чем угостить.
— Чем угостить?
— Найдём, — сказал Микоян. — Хлеб есть. Мясо найдём. Рыбу. Пироги пусть хозяйки пекут, муку дадим. И по сто грамм.
— Фронтовые, — сказал Сталин.
— Фронтовые, — согласился Микоян и улыбнулся. — Я так и запишу.
Берия всё это время сидел молча, в стороне, и смотрел в свою тетрадь, и ничего в неё не писал. Когда Микоян договорил, он поднял голову.
— Будут пьяные, — сказал он ровно. — В каждом районе. Драки будут. Кто-то кого-то вспомнит, кто где был, кто в тылу сидел.
— Будут, — сказал Сталин. — Пусть будут. Один день. Ты милиции скажи, чтоб в этот день никого не тащили за то, что песню громко поёт. За драку тащить. За песню не тащить.
Берия посмотрел на него, помедлил и записал.
Потом Сталин сказал о другом, и это другое сказал тише, и в кабинете стало тише тоже.
— Помните, осенью было письмо, — сказал он. — Кондратов, из Калинина. Механик-водитель. Без ноги. Восемь месяцев ему в собесе пенсию не давали, потому что справку потерял.
Молотов кивнул. Помнили все: об этом письме в своё время говорили много, и калининского первого секретаря, которого разбудили ночным звонком, тоже помнили.
Сталин положил ладонь на две папки, перевязанные бечёвкой, которые лежали перед ним на столе всё заседание и про которые никто так и не решился спросить.
— Вот это пришло потом, — сказал он. — После него. Из Калинина больше нет. А из других мест есть. Из Курска, из Вологды, из Караганды. Справка сгорела. Справку украли. Госпиталь разбомбили. Рота вся легла, свидетелей нет. Человеку без кисти расписаться левой рукой не дают, подпись не сходится. — Он помолчал. — Позвонить я могу каждый раз. В Курск позвоню, в Вологду позвоню. А сколько их не пишет? Кто стесняется, кто не умеет, кто думает, что не его это дело, Сталину писать.
Он повернулся к Молотову.
— Вячеслав. Через Совнарком. До девятого мая чтоб ни одного такого не осталось. Ни одного. Кто без руки, без ноги, без глаза, кто с осколком, у кого шрам, тот на фронте был, и никаких свидетелей с него не требовать. Врач посмотрел, записал, пенсию назначили. Если врать кто станет, найдём потом. Но лучше пусть десять соврут, чем одному на одной ноге у окошка стоять.
— Сделаем, — сказал Молотов. — Разошлю сегодня.
— Разошли и проверь. По областям. Кто к девятому не закончит, тот девятого пусть за столом не сидит. Пусть сидит в собесе и заканчивает.
Молотов записал и это, и подчеркнул.
— А как узнать, что закончили? — спросил Вознесенский. — По отчётам?
— По письмам, — сказал Сталин. — По отчётам все закончат, Николай Алексеевич, отчёты у нас всегда хорошие. А по письмам видно. Если письма с этим перестанут приходить к Нине Андреевне, значит, закончили. Если приходить будут, значит, нет.
Вознесенский закрыл книгу. Считать здесь было нечего.
Указ Президиума Верховного Совета читали по радио через несколько дней, утром, и первой его услышала Валя.
Радио на кухне было старое, тарелка, чёрная, с трещиной по краю, и Валя держала его включённым всегда, с утра до ночи, вполголоса, для компании, и давно уже его не слушала. Но тут она услышала. Она стояла у плиты, с ложкой, над кастрюлей, и голос из тарелки, тот самый, которым читали сводки, всю войну, четыре года, сказал: «Указ Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик», и Валя опустила ложку, потому что этим голосом и этими словами просто так ничего не читали. Она повернулась к тарелке и прибавила звук.
Указ был короткий. Его прочли один раз, потом второй, медленно, и Валя прослушала оба раза, стоя у плиты, и ложка в её руке капала на пол, и она не замечала.
Галя прибежала из комнаты на громкий голос и спросила, что такое, и Валя не ответила. Тогда Галя посмотрела на неё, на радио, потом на календарь на гвозде, вспомнила, встала на табуретку, долистала до обведённого и потрогала пальцем красный кружок, будто проверяла, не стёрся ли. Потом слезла и пошла к Юле, рассказывать, что красный будет, что дедушка обвёл и что по радио сказали, и Юля, которая слушала радио в комнате, ответила, что знает.
Власик пришёл на кухню, когда Валя уже подтёрла пол. Он слышал указ в дежурке, вместе с охраной, и по лицу его было видно, что охрана в дежурке слушала его стоя.
— Слышала? — спросил он.
— Слышала, — сказала Валя.
Власик налил себе чаю, выпил его, как всегда, стоя у окна, глядя на снег, на расчищенную дорожку к воротам, и ушёл обратно в дежурку, так больше ничего и не сказав, и Валя ничего у него не спросила.
Сталин приехал вечером. Он вошёл на кухню, как теперь входил всегда, в пальто ещё, чтобы взять стакан, и Валя, не оборачиваясь от плиты, сказала:
— Слышали мы. По радио.
— Знаю, что слышали.
— А нам тоже выходной? Кухне?
— Всем выходной, — сказал Сталин. — Указ. Тебе тоже.
Валя обернулась, вытерла руки, посмотрела на него сердито.
— А кто ж тогда пироги печь будет? Если выходной? Пироги на девятое кто печь будет, Иосиф Виссарионович?
— Не знаю, — сказал Сталин. — Микоян обещал, что муку дадут. А кто будет печь, не знаю.
— Ну вот, — сказала Валя. — Так я и знала. Указ написали, а про пироги не подумали.
Она повернулась обратно к плите и загремела крышкой, и Сталин постоял ещё, глядя на её спину, и вышел, так и не взяв стакана. Стакан ему принесли потом, в кабинет, с подстаканником, и чай в нём был крепче, чем он любил, и слаще, и он пил его и не жаловался.
В Калинине указ слушали в сапожной артели, в полуподвале на Советской улице, где над дверью висела вывеска «Ремонт обуви» и где радиоточка, прибитая к стене над столом мастера, хрипела так, что разобрать в ней что-нибудь можно было только при полной тишине.
Тишина была. Мастер, старик Дорохов, поднял руку, когда услыхал первые слова, и все четверо, кто был в мастерской, перестали стучать, и стали слушать, и прослушали до конца. Потом Дорохов опустил руку. Никто ничего не сказал. Застучали опять, один, другой, и кто-то у окна, молодой, без двух пальцев на левой руке, засвистел, тихо, сквозь зубы, и бросил, когда на него поглядели.
Кондратов в углу, на своём низком табурете, сделанном ему по росту и по ноге, держал на колене колодку с женским ботиком, и молоточек его стучал ровно, гвоздь за гвоздём, и от работы он не отрывался. Только когда кончили читать, отложил молоточек, взял из губ последний гвоздик, вбил его пальцем на полшляпки и посидел так, не добивая.
Через неделю к нему в артель пришёл человек из собеса, тот самый, который осенью у него спрашивал, где он потерял ногу, а потом приходил извиняться при соседях. Пришёл с листком, отпечатанным на машинке, со списком, кого в районе зовут девятого мая за стол, в Дом культуры. Список был длинный, на две страницы. Кондратов в нём стоял первым. Человек из собеса показал ему это, водя пальцем по листку, и объяснил, что первым его поставили по решению исполкома, без всякого алфавита, и что если ему трудно будет дойти, за ним пришлют машину.
Кондратов взял листок, прочёл его весь, обе страницы, медленно, водя по строчкам тем же пальцем, что держал гвоздики, потом сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман, к паспорту и к пенсионной книжке. Сказал, что машину не надо, дойдёт. И взял с полки чей-то сапог со сбитым каблуком, поставил его на колодку и застучал, ровно, гвоздь за гвоздём, и человек из собеса постоял ещё у порога, послушал этот стук и ушёл.