Расмус-бродяга (с иллюстрациями) - Линдгрен Астрид (электронные книги без регистрации .TXT) 📗
Он осторожно встал с постели и бесшумно натянул на себя одежду. Сердце у него колотилось так странно, и ноги не слушались, дрожали. Видно, им не хотелось бежать.
Он пошарил в кармане. Там лежали ракушка и пятиэровая монетка. Пять эре, конечно, не шибко большой капитал, с которым можно отправиться бродить по белу свету. Но от голода они всё же могут иной раз спасти. На пять эре можно, во всяком случае, купить несколько булочек и немного молока. Ракушка просто красивая и гладенькая, её можно не брать с собой. Пусть останется Гуннару на память о навеки потерянном друге детства. Когда он завтра проснётся, Расмуса уже здесь не будет, но на краю его кровати Гуннар увидит прекрасивую ракушку.
Расмус с усилием глотнул и положил ракушку на край кровати. Он постоял немного, еле сдерживая слёзы, прислушиваясь к глубокому дыханию Гуннара. Потом он поднёс руку к его лежащей на подушке голове и погладил грязным с заусеницами указательным пальцем жёсткие волосы Гуннара. Не то чтобы Расмус хотел приласкать его, он хотел лишь дотронуться до своего лучшего друга, ведь больше он никогда не сможет этого сделать.
– Прощай, Гуннар, – тихо пробормотал он и на цыпочках пошёл к двери.
На мгновение он остановился и прислушался с сильно бьющимся сердцем, потом вспотевшей от напряжения рукой отворил дверь, проклиная её за то, что она так бессовестно скрипит.
Лестница, ведущая вниз, в кухню, тоже скрипела. Подумать только, а вдруг бы он сейчас встретил Ястребиху, что бы он ей тогда сказал? Что у него болит живот и ему надо выйти? Нет, этот номер с ней не прошёл бы.
Расмус решил прихватить с собой что-нибудь из еды. Он подёргал дверь кладовой. Она была заперта. На беду, хлебницы в кухне были тоже пусты. Он нашёл лишь один жалкий сухарик и сунул его в карман.
Теперь можно было отправляться в путь. Кухонное окно было открыто. Стоит забраться на стол, придвинуться вплотную к окну, сделать один прыжок, и он на воле!
![Расмус-бродяга (с иллюстрациями) - i_010.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/2/5/2/1/3/5/252135/1432967413/i_010.png)
Но как раз в этот момент он услышал, как кто-то идёт по гравию. Он сразу узнал эти шаги. Это Ястребиха возвращалась из гостей.
Расмус почувствовал, как у него занемели ноги. Если Ястребиха войдёт в дом через кухню, его ничто не спасёт. Как объяснишь, зачем ты пришёл в кухню в одиннадцать часов вечера?
Он прислушался, похолодев от страха. А вдруг она всё-таки пройдёт через веранду?
Но через веранду она не пошла. Вот послышались шаги в прихожей, кто-то взялся за ручку двери… Занемевшие ноги Расмуса вдруг напряглись, он мгновенно залез под стол и потянул вниз клеёнку, чтобы его не было видно. Секунду спустя Ястребиха вошла в кухню. Расмусу показалось, что настал его последний час. Нельзя пережить такие ужасные минуты. Сердце у Расмуса дико колотилось, вот-вот разорвётся.
Этой светлой летней ночью каждый угол кухни был прекрасно виден. Стоило фрёкен Хёк опустить глаза, и она заметила бы Расмуса, который сидел под столом как испуганный кролик.
Но фрёкен Хёк хватало своих забот. Она стояла посреди кухни и бормотала себе под нос:
– Заботы, заботы, ничего, кроме забот!
Хотя Расмус и был напуган, он всё же очень удивился, что это она бормочет? Какие у неё заботы? Подумать только, этого он так никогда и не узнает! Ведь он видит сейчас её в последний раз. По крайней мере, надеется на это.
Фрёкен Хёк вытащила из шляпы булавку, тяжёло вздохнула и вышла из кухни. И негромкий стук захлопнувшейся за ней двери показался Расмусу самым прекрасным звуком на свете.
Несколько секунд он продолжал напряжённо прислушиваться, потом быстро влез на подоконник, прыгнул и приземлился босыми ногами на холодную траву. Ночной воздух был прохладным, но вдыхать его было приятно. Это был воздух свободы. Да, он, слава Богу, был свободен.
Но радоваться было рано. Новый звук напугал его чуть ли не до смерти. Внезапно в верхнем этаже распахнулось окно фрёкен Хёк. Он услышал, как звякнул оконный крючок, и увидел, что Ястребиха, высокая, вся в чёрном, уставилась на него. В отчаянии Расмус так сильно прижался к яблоне, что казалось, готов был срастись с ней. Он затаил дыхание и ждал.
– Есть там кто-нибудь?! – негромко крикнула она.
Звуки этого столь знакомого Расмусу голоса заставили его задрожать. Он понял, что лучше всего ответить ей, пока она его не заметила. Промолчать ещё опаснее. Но губы его дрожали, он не мог выдавить из себя ни слова, а лишь стоял и с ужасом смотрел на тёмный силуэт в раскрытом окне. Ему казалось, что она смотрит прямо на него, и ждал, что она вот-вот окликнет его.
Но, как ни странно, она этого не сделала. Так же внезапно она закрыла окно и исчезла в глубине комнаты. Расмус облегчённо вздохнул. Теперь он еле различал её. Она зажгла свечу, и при её мерцающем пламени Расмус увидел на стене с обоями в голубой цветочек и с фотографией королевской семьи тень Ястребихи. Подумать только, он больше никогда не увидит эту фотографию, как и картину с Иисусом, стоящим перед Пилатом, висящую на стене напротив. Вообще-то он даже пожалел об этом. Он рассматривал их с удовольствием в тот единственный раз, когда был в комнате Ястребихи. Но теперь всё кончено, слава Богу. Завтра в восемь утра его там точно не будет, как бы занятны ни были королевская семья и Пилат.
Ему хотелось поскорее уйти отсюда, но он не смел оторваться от дерева, пока тень Ястребихи плясала на стенах. Стоять возле дома и смотреть на Ястребиху, когда она об этом и знать не знает, было страшно и всё-таки здорово.
«Прощай, фрёкен, – думал он. – Если бы ты почаще похлопывала и поглаживала меня по вечерам, я бы, наверно, остался. А теперь прощай! Видишь, как оно вышло».
Может, Ястребиха и услышала его мысли, потому что она вдруг опустила штору. Словно хотела сказать ему: «Прощай!» Словно закрыла от него Вестерхагский приют и оставила его одного в ночи.
Он стоял в тени яблони и смотрел на старое здание, которое было ему домом. Старый белый дом с тёмными ставнями, окружённый ветвистыми деревьями, ночью казался таким красивым. По крайней мере Расмусу он казался красивым. Но тётя Ольга часто повторяла, что эту старую развалюху и убирать-то не стоит. Ясное дело, на свете есть дома и получше. Нечего печалиться, что приходится уходить. Он найдёт хорошее место, где таких жён торговцев не перечесть.
Он побежал по мокрой траве между яблонями, бросился к калитке. Отсюда шла, петляя, дорога. В летней ночи она казалась серой лентой. Он пустился бежать…
![Расмус-бродяга (с иллюстрациями) - i_011.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/2/5/2/1/3/5/252135/1432967413/i_011.png)
Глава четвёртая
![Расмус-бродяга (с иллюстрациями) - i_012.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/2/5/2/1/3/5/252135/1432967413/i_012.png)
«Я не боюсь один гулять в лесу», – говорится в стихотворении, которое им читала в школе учительница. Мальчик в этом стихотворении тоже оказался вечером один далеко от дома.
Чем же он хуже этого мальчишки-углежога? Но всё-таки одному ночью было страшно, и Расмус к этому не привык. В приюте вокруг было всегда полно людей, захочешь побыть один – приходится запереться в туалете или лезть на липу.
В Вестерхаге об одиночестве можно было только мечтать. А сейчас он оказался наедине с летней ночью, такого у него ещё в жизни не было. Такой тихой, прохладной, безветренной ночи с бледными звёздами он никогда не видел, и эта тишина испугала его. В этих молчаливых сумерках всё вокруг стало каким-то странным, ненастоящим. Только во сне он видел траву и деревья залитыми тихим светом, раньше он не знал, какие они, летние ночи.
Испуганный и замёрзший, он бежал по дороге, бежал изо всех сил. Его босые ноги стучали по холодной земле. Он торопился. Бежать по просёлку было опасно, можно повстречать людей, которые поймут, что он удрал. Дорога была и за огородами, она тоже вела в широкий мир. Узенькая, извилистая дорога, по которой зимой возили лес, а летом бидоны с молоком, когда коров выгоняли на пастбища. Там можно было не бояться встретить кого-нибудь, кто станет тебя расспрашивать, что ты делаешь здесь один ночью. И всё же он не решился бежать окольным путём. Заросли орешника казались какими-то заколдованными, а осины шелестели так печально, хотя не было ни малейшего ветерка. Отчего же тогда шелестели осины, да ещё так печально?