Расмус-бродяга (с иллюстрациями) - Линдгрен Астрид (электронные книги без регистрации .TXT) 📗
Гуннар положил ему руку на плечо. Он был добрый, этот Гуннар. И рука его показалась Расмусу как бы защитой. Расмус немного успокоился и пошёл с Гуннаром на площадку.
А на площадке дети собрались вокруг Петера-Верзилы, который с жеманной улыбочкой подходил к каждому мелкими шажками, изображая жену торговца.
– Как тебя зовут, дружочек? – спросил он Элуфа и похлопал его по голове. – Хорошо тебе живётся в Вестерхаге? Ты видел когда-нибудь такой афтамобиль? А в штаны ты делаешь когда-нибудь?
Такой вопрос жена торговца никому не задавала, но дети радостно засмеялись. Приятно было посмеяться над тем, кто внушил им сильное волнение, такое горячее тайное желание, над тем, кто никогда больше не приедет сюда – в красивой голубой шляпке и с кружевным зонтиком.
– А вот и мальчик с тазом! – крикнул Петер-Верзила при виде Расмуса. – Какие водяные фокусы ты собираешься проделать с Ястребихой завтра?
Расмусу вовсе не хотелось говорить про водяные фокусы, но раз Петер-Верзила снизошёл до того, что заговорил с ним, пришлось отвечать ему в том же духе.
– Ха! Может, на этот раз я возьму садовый шланг, – небрежно сказал он. Все засмеялись, и Расмус, ободрённый, продолжал: – Или возьму пожарный огнетушитель и устрою ей хорошую вздрючку!
Как ни странно, на этот раз никто не засмеялся. Внезапно все замолчали и уставились на что-то за спиной у Расмуса. У него как-то странно засосало под ложечкой, он резко повернулся, желая узнать, куда они смотрят.
Там стояла Ястребиха. Ястребиха в чёрном пальто с буфами на рукавах и праздничной шляпке. Тётка Ольга говорила, что она собирается к пастору на кофе… Господи, сохрани и помилуй, надо же ей было явиться сюда именно в этот момент!
– Вот как, так ты собираешься устроить мне вздрючку? – спросила фрёкен Хёк с язвительной улыбкой. – Придёшь завтра в восемь утра в мою комнату, тогда посмотрим, кто из нас получит вздрючку.
– Хорошо, хёкен Фрёк, – ответил Расмус, заикаясь от страха.
Фрёкен Хёк сокрушённо покачала головой:
– Хёкен Фрёк?.. Да что сегодня с тобой творится, Расмус?
Она ушла, а Расмус застыл на месте, понимая, что пропал. На этот раз его ничто не спасёт. Его выпорют розгами, и по заслугам. Нельзя наделать столько глупостей в один-единственный день.
– Не бойся, она бьёт не очень больно, – сказал Петер-Верзила в утешение Расмусу. – Ничего страшного. Что ты раскис?
Но Расмуса ещё ни разу в жизни не пороли розгами, и он был уверен, что не выдержит этого. Ах, почему не он укатил в коляске из Вестерхаги с женой торговца! Теперь ему остаётся только одно – бежать. Он не сможет лежать целую ночь в постели, зная, что наутро ему предстоит идти к фрёкен Хёк, где его ждёт порка. Но один он не осмелится бежать. Гуннар должен бежать вместе с ним… должен! Расмус поговорит с ним, будет просить, умолять его бежать вместе с ним. Времени терять нельзя, они должны бежать через несколько часов.
![Расмус-бродяга (с иллюстрациями) - i_009.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/2/5/2/1/3/5/252135/1432967413/i_009.png)
Длинный день окончился. Настало время идти спать, но дети никак не могли угомониться. В отсутствие фрёкен Хёк дежурила тётя Ольга, а её никто из детей не боялся. Когда она прикрикнула на них, девочки послушно отправились в спальню, а мальчиков ей пришлось загонять, как строптивых жеребят. Никому не хотелось ложиться спать в такой светлый прекрасный летний вечер.
Расмус не отходил от Гуннара. Когда они раздевались, он шепнул ему:
– Гуннар, я всё-таки убегу сегодня ночью. Ты можешь убежать со мной.
Но Гуннар сердито толкнул его:
– Не болтай вздор! С какой стати тебе бежать?
Признаваться, что он бежит из-за предстоящей порки, он был не в силах даже Гуннару.
– Я уже сыт по горло этим несчастным приютом! – сказал он. – Хочу поискать где-нибудь другое место.
– Вот как! Ну, беги, – беспечно ответил Гуннар. – Только жаль будет тебя, когда вернёшься назад.
– Я никогда не вернусь.
Это звучало ужасно. Расмус сам содрогнулся. Ведь он жил в Вестерхаге с самого раннего детства. Он не помнил другого дома и другой матери, кроме фрёкен Хёк. В самом деле было страшно подумать, что он исчезнет отсюда навсегда. И по правде говоря, ему будет как-то странно никогда больше не видеть Ястребиху. Не то чтобы он любил её, но всё-таки… Однажды, много лет назад, когда у него стреляло в ухе, она посадила его на колени. Он положил больное ухо ей на плечо, а она спела ему «Кто на свете всех дороже». Он тогда любил её, он любил её долго после этого и сильно хотел, чтобы у него снова разболелось ухо. Но ухо у него больше не болело, и фрёкен Хёк больше не тревожилась за него и почти никогда не похлопывала его во время вечернего обхода. А сейчас она собирается выпороть его. Так ей и надо, что он убежит. Но всё-таки как страшно звучат эти слова: «Я никогда не вернусь».
И потом, как же быть с Гуннаром? Если Гуннар не пойдёт с ним, значит, он и его больше никогда не увидит. Это будет хуже всего. Ведь Гуннар его лучший друг, неужели они больше не встретятся? Их кровати в спальне стояли рядом, в школе они сидели за одной партой. А однажды они даже побратались: укололи себе руки за курятником и смешали свою кровь. А теперь Гуннар не хочет с ним бежать. Расмус почти рассердился на него за это.
– Ты что, в самом деле собираешься сидеть в этой Вестерхаге, покуда мхом не обрастёшь?
– Поговорим, когда ты вернёшься, – ответил Гуннар.
– Я никогда не вернусь, – повторил Расмус и опять вздрогнул.
Шумно было в спальне в этот вечер. Ястребиха отправилась в гости, а Ястребихе было, по словам Петера-Верзилы, куда как просто «прищемить хвост». В такой вечер можно было вволю драться, шуметь и не ложиться вовремя спать. Под конец явилась красная от злости тётя Ольга и заявила, что она пожалуется фрёкен Хёк. Только тогда мальчики начали укладываться, но и не подумали тут же угомониться и заснуть.
– Я принц крови, – начал Альбин в своём углу, как обычно.
Его так и прозвали «Альбин, принц крови». Он уверял, что отец его королевского рода и что сам он попал в Вестерхагу по чистому недоразумению.
– Это случилось, когда я был маленьким, красивеньким малышом, – объяснил Альбин. – Когда я вырасту, разыщу своего отца, вот тогда поглядите! Те, кто были ко мне добры, получат от меня… получат от меня подарки, целую кучу подарков.
– Премного благодарны, ваше величество, – ответил Петер-Верзила. – Расскажите, что же мы получим!
В эту игру они играли много раз. Никто, кроме самого Альбина, не верил, что он принц крови. И никто, кроме него, не верил, что он сможет подарить кому-нибудь хотя бы пять эре. Но всем им так хотелось получить в подарок «вещи», которых у них никогда не было, что они охотно слушали Альбина, когда он по вечерам, лёжа в постели, раздаривал налево и направо велосипеды и книги, коньки и всякие забавные игры.
Расмусу тоже нравилась эта игра. Но в этот вечер у него было лишь одно желание: чтобы все поскорее уснули. Всё тело у него точно зудело. Казалось, злоключения дня залезли ему под кожу и подзуживали его удрать. За открытым окном была светлая, тихая летняя ночь. Там царили мир и покой, там не было никаких розог и нечего было бояться. И может быть, где-то далеко было такое место, где приютским мальчикам с прямыми волосами жилось лучше, чем в Вестерхаге.
Он задремал ненадолго, но скоро проснулся – от беспокойства, от того, что время настало. В спальне было тихо. Лишь храп Элуфа перекрывал мерное посапывание остальных. Расмус осторожно сел в постели и обшарил глазами спящих, надо было убедиться, что все уснули. И они в самом деле спали. Принц Альбин что-то бормотал во сне. Эмиль, по обыкновению, ворочался в постели. Но всё же они крепко спали. Гуннар тоже спал, тихо и мирно, положив на подушку свою лохматую голову. И вовсе не думает о том, что его лучший друг сегодня ночью покинет Вестерхагский приют навсегда. Расмус вздохнул. Как огорчится Гуннар, когда, проснувшись завтра утром, увидит, что Расмус и в самом деле убежал. Гуннар никогда бы не сказал так спокойно: «Ну и беги!», если бы в глубине души верил, что он серьёзно это решил. Он не понял, что лучше убежать, чем позволить себя выпороть розгами. Расмус снова вздохнул. Другие мальчики не считают порку чем-то ужасным. Только он сам считал: лучше умереть, чем дать себя выпороть.