Рэндольф Картер – сновидец - Лавкрафт Говард (читать книги онлайн TXT, FB2) 📗
Час, должно быть, был уже весьма поздний. Бесшумная, пугающе безмолвная летучая мышь задела меня крылом и, кажется, коснулась Мэнтона: хотя я и не видел его в темноте, я почувствовал, как он вскинул руку. Вскоре он заговорил: – Но тот дом с чердачным окном – он всё еще стоит заброшенным? – Да, – отозвался я. – Я видел его. – И удалось ли тебе обнаружить там что-либо – на чердаке или в иных покоях? – Под самым карнизом лежали кости. Возможно, это и было то, что увидел тот несчастный мальчик… Будь он наделен чувствительностью, ему и не требовалось видеть что-либо за оконным стеклом, чтобы лишиться рассудка. Если все те кости принадлежали одному существу, то было оно плодом истерического, бредового уродства. Было бы кощунством оставить подобные останки в мире людей, и я вернулся туда с мешком, чтобы перенести их в склеп за домом. Там обнаружилось отверстие, куда их можно было низвергнуть. И не считай меня безумцем – тебе следовало видеть тот череп. Рога на нем достигали четырех дюймов в длину, но лик и челюсть – они были чем-то схожи с нашими, с твоими или моими.
Наконец я ощутил, как по телу Мэнтона пробежала подлинная дрожь; он придвинулся совсем близко ко мне. Но любопытство его всё не унималось. – А что же оконные стекла? – Их давно уже не было. – Но как же тогда…? – То были старые окна с мелкими переплетами, кои вышли из употребления еще до 1700 года. Не думаю, что там стояло стекло последние лет сто, а то и более… Быть может, мальчик сам выбил их, если сумел подобраться к тому месту; предание об этом умалчивает.
Мэнтон вновь погрузился в раздумья. – Я желал бы увидеть этот дом, Картер. Где он находится? Со стеклами или без, я должен осмотреть его. И склеп, куда ты поместил те кости, и ту могилу без надписи… всё это, должно быть, производит гнетущее впечатление. – Ты уже видел его… пока свет дня не угас.
Мой друг был взвинчен сильнее, чем я мог предположить: от этой невинной театральности он нервно отшатнулся и издал крик – судорожный, горловой всхлип, словно наружу вырвалось напряжение, которое он дотоле сдерживал. Крик тот был странен – и стал еще более жутким оттого, что ему последовал ответ. Ибо не успело еще затихнуть эхо, как я расслышал в кромешной тьме явственный скрип и осознал, что в проклятом старом строении подле нас отворяется решетчатое окно. И поскольку все прочие рамы давно истлели и рухнули, я точно знал: это распахнулась та самая, зловещая, лишенная стекол рама дьявольского чердачного окна.
И в тот же миг с той же пугающей стороны хлынул зловонный порыв мерзкого, ледяного воздуха, за которым последовал пронзительный вопль прямо подле меня, на той истерзанной трещинами могиле человека и монстра. В следующее мгновение меня буквально смело с моего жуткого седалища: я был сбит с ног и опрокинут дьявольским неистовством некоей невидимой сущности титанических размеров, но неопределимой природы; я распростерся на земле, в плесени этого омерзительного кладбища, где корни вгрызались в почву и удерживали её. А из недр гробницы доносился такой сдавленный рокот, жужжание и хрипы удушья, что воображение мое населило безлучевую тьму мильтоновыми легионами безобразных проклятых душ. Там закружился вихрь иссушающего, хладного ветра – а затем посыпались обломки кирпичей и штукатурка; к счастью, я лишился чувств прежде, чем сумел осознать истинный смысл происходящего.
Мэнтон, хоть и уступал мне статью, оказался куда выносливее; мы открыли глаза почти одновременно, невзирая на то, что его раны были значительно тяжелее. Наши койки располагались рядом, и спустя несколько секунд мы уже сознавали, что пребываем в больнице Святой Марии. Нас обступили санитары, снедаемые любопытством и жаждущие помочь нашей памяти рассказом о том, как мы здесь оказались; вскоре мы узнали о фермере, который в полдень обнаружил нас в безлюдном поле за Мидоу-Хилл – в миле от старого погоста, на месте, где, по слухам, некогда стояла древняя бойня. У Мэнтона обнаружились две глубокие раны в груди и несколько менее серьезных порезов и рваных пробоин на спине. Я пострадал меньше, однако всё мое тело покрывали рубцы и кровоподтеки самого непостижимого свойства, включая отчетливый отпечаток раздвоенного копыта. Было очевидно, что Мэнтон ведает больше моего, однако он хранил молчание перед озадаченными врачами до тех пор, пока не выяснил характер наших повреждений. Тогда он объявил, что мы стали жертвами разъяренного быка – хотя было весьма затруднительно вообразить, откуда взялось и где могло укрыться подобное животное.
Когда врачи и сестры удалились, я прошептал, охваченный благоговейным ужасом: – Боже правый, Мэнтон… но что же это было? Эти шрамы… было ли оно таким, как я описывал?
И я был слишком потрясен, чтобы торжествовать, когда он прошептал в ответ то, чего я подспудно ожидал: – Нет… совсем не таким. Оно было повсюду – студенистая масса… слизь… и всё же оно обладало формами, тысячью обличий ужаса, превосходящего всякую память. Там были глаза – и тошнотворное пятно. Это была бездна – водоворот – предельная мерзость. Картер… то было неименуемое!
Серебряный ключ
К тридцати годам Рэндольф Картер утратил ключ от врат сновидений. Прежде он искупал прозаичность повседневного существования ночными странствиями – в дивные и древние города за пределами пространства и в призрачные, невообразимые садовые земли по ту сторону эфирных морей; но по мере того как на него всё крепче ложилось бремя зрелости, он чувствовал, как эти свободы ускользают от него – понемногу, день за днём, – пока, наконец, не исчезли вовсе. Отныне его галеры не могли подниматься по реке Укранос мимо златоглавых шпилей Трана; более не суждено было его слоновьим караванам ступать сквозь благоуханные джунгли Кледа, где забытые дворцы с пронизанными слоновой костью колоннами почиют, прекрасные и нетронутые, в призрачном сиянии луны.
Он слишком много прочел о том, каково положение вещей на самом деле, и вел беседы со слишком многими людьми. Доброжелательные философы приучили его взыскательно всматриваться в логические связи явлений и препарировать те процессы, из которых слагаются его мысли и фантазии. Чудо покинуло его – и он позабыл, что вся жизнь есть лишь череда образов в сознании, среди которых нет различия между рожденными реальными вещами и почерпнутыми из внутренних сновидений, и нет причин ценить одни выше других. Привычка навязывала ему суеверное благоговение перед тем, что именуют «реальным»; и Картер мало-помалу начал осознавать, что в этих людских понятиях о времени, пространстве и естественных законах кроется нечто непозволительно узкое и убогое. Он начал постигать – и это была утрата куда более горькая, нежели любая иная, – что его взросление было не ростом и не обогащением, но убыванием и оскудением; ибо в детстве и юности он обладал способностью ясно помнить и созерцать то, о чем теперь имел лишь смутные догадки, либо и вовсе перестал подозревать о его существовании.
Часто он размышлял о мечтах – и о том, какими они являлись ему прежде. Многие ночи он проводил без сна, воскрешая в памяти всё, что когда-то видел и чувствовал в тех далеких землях, куда ныне путь ему был заказан. Временами он пытался искусственно конструировать новые грезы – то есть намеренно выдумывать подобия прежних видений, – но труды эти были тщетны. То, что рождается по велению холодного разума, не может быть истинной грезой. Он пробовал обращаться к старинным книгам сказок и легенд, возвращался к любимым забавам и игрушкам детства, искал общения с детьми, надеясь вновь уловить отблеск утраченного; порой это удавалось ему на краткий миг – но вслед за тем реальность становилась еще беспросветнее: жизнь и логика неизменно вторгались в его мир и похищали добычу. Он посещал места, столь любимые им в юности, стремясь воскресить чувства, что некогда там испытывал; но к горькому изумлению обнаруживал, что и чувства претерпели изменения, и сами места утратили прежний облик. Он осознал, что способность к восторгу и трепету проистекает не из внешнего мира, а изнутри самого человека; и что ребенок в один миг способен извлечь из любого скромного уголка бесконечно больше чудес, нежели взрослый – за всю свою жизнь.
