Рэндольф Картер – сновидец - Лавкрафт Говард (читать книги онлайн TXT, FB2) 📗
Хотя я прекрасно осознавал тщетность метафизических доводов против самодовольства ортодоксального обитателя дневного мира, сама обстановка нашей беседы придала мне необычайную задиристость. Осыпающиеся сланцевые плиты, патриархальные древа и столетние мансардные крыши ведьмовского старого города, раскинувшегося окрест, – всё это пробудило во мне дух защиты своего творчества; и вскоре я уже перенес свои выпады на территорию самого противника. Начать контратаку не составило труда, ибо я знал, что на деле Джоэл Мэнтон наполовину цепляется за многие старушечьи суеверия, которые образованные люди давно переросли: веру в феномен видений, посещающих близких в час кончины человека, и в призрачные лики, что старые люди будто бы оставляют на окнах, в которые они глядели всю жизнь. Признавать подобные сельские шепотки, настаивал я, – значит верить в существование призрачных субстанций, пребывающих в нашем мире обособленно от своих материальных подобий и переживающих их. Это значит верить в явления, выходящие за пределы всякого нормального понимания; ибо если дух способен транслировать свой видимый или осязаемый образ через полмира – или через толщу веков, – то почему нелепо предполагать, что пустующие дома полны странных разумных сущностей, или что старые кладбища кишат ужасным, бесплотным разумом мириад поколений? А раз дух, чтобы производить все приписываемые ему действия, не может быть ограничен законами материи, то почему чрезмерно вообразить психически живых мертвецов в формах – или в полном отсутствии таковых, – которые для человеческого наблюдателя должны представать совершенно и ужасающе «неименуемыми»? «Здравый смысл», уверял я друга с некоторым жаром, размышляя об этих предметах, есть лишь косное отсутствие воображения и умственной гибкости.
Сумерки уже сгущались, но ни один из нас не чувствовал желания прерывать разговор. Мэнтон казался одновременно раздраженным и взволнованным; мне же доставляло всё большее удовольствие подталкивать его к тем областям, где он меньше всего желал оказаться. Я убеждал его, что чувство неименуемого не является пустой игрой слов или дешевым приемом для эффектной концовки; что мир преисполнен вещей, не поддающихся ни четким определениям факта, ни аккуратным богословским формулировкам; что всякая попытка втиснуть их в привычные категории неизбежно искажает их природу и лишает самой сути. Я говорил также, что ужас и тайна – древнейшие и могущественные чувства человека, а самый первобытный и сильный вид ужаса – страх перед неведомым. И потому всякое стремление изгнать неизвестное из искусства, выхолостить его до состояния гладкости и измеримости – есть попытка обеднить само бытие.
Я напомнил ему о старинных преданиях Новой Англии, о ведьмах и чернокнижниках, о проклятых домах и голосах, что слышатся по ночам в пустых покоях; о том, что даже он сам, человек практического склада и трезвого ума, временами упоминал в беседах о «некоем странном присутствии», якобы ощутимом в определенных местах. Он отмахнулся от этого, как от досадной слабости, но я видел, что мои слова задели его за живое. Он пытался вновь вернуться к своим рассудочным доводам, однако я не уступал; и, пользуясь тем, что над погостом воцаряется мрак, говорил всё более вдохновенно и настойчиво.
Наконец я изложил ему фабулу одного из своих произведений – рассказа «Чердачное окно», опубликованного в январском выпуске журнала «Whispers» за 1922 год. Я пересказал ему историю о том, как некто, забредя ночью в покинутый дом, обнаруживает на чердаке окно, из которого на него взирает нечто, не поддающееся описанию; и как после этого столкновения он утрачивает способность говорить или мыслить связно, превращаясь в содрогающееся подобие сломанной куклы. Я пояснил, что в этом рассказе я стремился передать не облик какой-то конкретной «твари», а само чувство столкновения с тем, что лежит за пределами человеческого восприятия и понятийного аппарата, и что любое наименование в данном случае будет лишь ложью.
То было нечто нечестивое – и неудивительно, что впечатлительные студенты содрогаются при упоминании «пуританской эпохи» в Массачусетсе. Я поведал о тех временах, когда в Аркхэме и его окрестностях рождались и умирали люди, оставляя по себе лишь невнятный шепот, намеки и недомолвки. Я говорил о старинных родах с их постыдными тайнами, о запертых комнатах, о чердаках, куда десятилетиями не ступала нога человека, и о подвалах, источающих смрад сырости и первобытного страха. Я утверждал, что в таких местах сам воздух наделен памятью – и что память эта бывает омерзительна.
Я помянул Коттона Мэзера и ту шестую книгу – сей демонический труд, который не следует открывать с наступлением сумерек; я рассуждал о том, как истовое благочестие способно соседствовать с самым беспросветным ужасом, и как суровая вера порой порождает наиболее разнузданные кошмары. Я говорил, что пуританин, скованный своей беспощадной моралью, волен вообразить такие бездны, кои не привидятся и самому легкомысленному грешнику. И всё это – не аллегории и не пустые «литературные приемы», но то, что, подобно цепкой тени, льнет к самой земле и камню, к вековым доскам и сланцевым плитам.
Всё это запечатлено на страницах семейной хроники, обретенной мною; там – и приглушенные намеки, и потаенные предания, и осторожные, мнимо невинные упоминания о «чуждых» чертах у некоторых младенцев, о загадочных исчезновениях и о людях, чьи имена более не произносились вслух. Там же – и история дома с чердачным окном, дома, что высился, подобно злокачественной язве, на самой окраине; дома, где никогда не слышали смеха и где окна казались непроницаемо черными даже в разгар дня. Я утверждал, что подчас зло не испускает воплей и не бросается на жертву из тьмы – оно просто пребывает во всем, подобно плесени на стене; и если соприкоснуться с ним взглядом, в душе остается след, который уже невозможно изгладить.
Пока я вел свое повествование, мой спутник Мэнтон погрузился в глубокое молчание. Я видел, что слова мои возымели над ним куда большую власть, нежели он готов был признать, и что в глубине своего существа он уже не столь полагается на свое насмешливое спокойствие. Он всё еще пытался сохранять аналитическую отстраненность, но вокруг нас сгущался мрак; а кладбище с его патриархальными древами и покосившимися плитами словно подтверждало, что в мире существуют вещи, не испрашивающие дозволения у логики.
Мэнтон задумчиво безмолвствовал, пока я говорил, но мало-помалу вновь обратился к своему рассудочному настрою. Исключительно ради спора он допускал, что некое противоестественное чудовище и впрямь могло существовать, однако напоминал мне, что даже самая болезненная и мрачная аберрация Природы вовсе не обязана быть «неименуемой» или недоступной для научного описания. Восхитившись ясностью и настойчивостью его ума, я привел кое-какие дальнейшие сведения, почерпнутые мною в беседах со стариками. Эти позднейшие призрачные легенды, пояснил я, гласили о феноменах куда более пугающих, нежели всё органическое: о призраках исполинских звероподобных форм – порой зримых, порой лишь осязаемых, – которые в безлунные ночи рыскали подле старого дома, у склепа за его стенами и подле безымянной могилы, где сквозь истертую плиту пробился молодой росток. Бодали ли эти сущности людей или душили их до смерти, как гласят неподтвержденные предания, – мне неведомо; однако впечатление они оставляли неизменно мощное и единообразное, и их по сей день смутно опасаются старожилы, хотя два последних поколения почти предали те страхи забвению – быть может, потому, что ужас умирает, когда о нем перестают мыслить. И в довершение – если уж возвращаться к эстетической теории: коль скоро психические эманации человеческих существ могут представать гротескными искажениями, то какое связное описание способно выразить столь горбатую и позорную туманность, как призрак злобного, хаотического извращения – сам по себе являющийся болезненным богохульством против Природы? Будучи вылепленным мертвым мозгом гибридного кошмара, не стало бы подобное парообразное ужасание – во всей своей омерзительной истине – именно тем утонченно, пронзительно неименуемым?
