Рассказы о смекалке - Привалов Борис Авксентьевич (бесплатная библиотека электронных книг .TXT) 📗
— И не по таким болотам в Полесье, — сказал Николай, — наши во время войны проходили! Старший сержант Павел Григорьевич Шлыков рассказывал, как они под огнём противника провели через полесское болото всю часть, используя бурелом и разбитые снарядами стволы деревьев. Гвардейская работа!
— Это да! — восхищённо сказал Серго Салтадзе. — Это герои!
— Не забыли, что письма надо домой писать? — спросил вдруг Николай. — Поздравить с годовщиной Октября, рассказать о своих делах. Сегодня четвёртое число — через три дня праздник!
«Не хватало только, — подумал он тут же, — чтоб я сегодня сорвал выполнение боевого задания… Нечего сказать, сделаю подарок к празднику! А как пройти два километра по трясине за полтора часа? Да ещё в дождь! Хоть семимильные сапоги изобретай…»
«От вас зависит успех выполнения боевой задачи», — вспомнились слова командира.
Солдаты, увидя, что ефрейтор задумался, приумолкли.
— Надо использовать принцип лыж! — решил Огоньков, — Ведь при передвижении по труднопроходимому болоту давление на единицу площади из-за большой несущей поверхности у лыж (по сравнению с сапогом) сильно уменьшено! Не зря учили! Но что использовать как материал?
Николай выглянул из двери будки, огляделся.
Не было на мшистом, осклизлом от ливней островке ни жердей, ни ивняка, ни бурелома и щепы, как тогда у Шлыкова, в Полесье…
Что же делать? «Смекалка-выручалка», вспомнились слова Шлыкова. Действительно, не бывает же безвыходных положений…
Сняв пилотку, Огоньков взъерошил короткие волосы. Неожиданно крупная капля упала на лоб Николаю. Ефрейтор вздрогнул и вскинул глаза вверх. На расползающемся, бархатном от плесени потолке мерцали тысячи искрящихся точек — это в каплях отражались огоньки папирос…
— Нашёл! — вскочил Огоньков. — Отставить отдых! Ломать будку! Быстро!
В несколько секунд будка превратилась в груду досок.
— Делай, как я! — приказал ефрейтор. Он выломал из стены две доски потоньше и принялся прикручивать их шнуром к ногам, как лыжи.
— Теперь… мы… как по тротуару пойдём, — привязывая доски, говорил Салтадзе. — И как это я не догадался! У нас в Цихисдзири…
— Отставить разговоры! — приказал Николай. — Проверить: у всех крепко держатся доски?
Кочки болота лежали впереди, затушёванные дождём, похожие на ежей… Вода хлюпнула под «лыжами» Огонькова. Нога не ушла в трясину — доска хорошо держала ефрейтора. Шаг… ещё шаг… Насколько легче идти!
— Вперёд!.. — скомандовал Николай.
![Рассказы о смекалке - i_004.jpg](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/6/1/5/7/0/9/615709/1527934160/i_004.jpg)
— Вперёд!.. — скомандовал Николай.
— Товарищ старший сержант, — доложил связист, — вас вызывают с хутора Безымянного!
Шлыков взглянул на часы. Стрелки показывали без двадцати десять. Старший сержант подошёл к аппарату, взял трубку…
— Поздравляю вас, товарищ ефрейтор, и ваших солдат с отличным выполнением задания!
— Служу Советскому Союзу! — услышал Павел Шлыков голос Николая Огонькова.
…Почтальон поднимается на площадку, подходит к двери, даёт длинный звонок.
— Кто там?
— Почта, Фёдор Парфёныч!
На площадку из раскрывшейся двери Огоньковых вырывается весёлый шум. Почтальон видит накрытый стол, гостей, рубиновый отблеск наполненных вином бокалов.
— Письмо? Воинское?! — взволнованно спрашивает Огоньков.
— Воинское, — улыбается почтальон.
— Может, зайдёте в дом? — говорит из-за плеча мужа Ксения Ивановна. — По случаю праздничка выпьете, закусите с нами.
— Спасибо, — строго отвечает почтальон, — но в данный момент мы на работе! Уж как-нибудь в другой раз. А то в других квартирах тоже, небось, писем ждут! Поздравляю вас с праздником, желаю успехов! До свиданья, — и он идёт вверх по лестнице.
— Ого! — произносит Фёдор Парфёнович, отрываясь, наконец, от письма. — Николай-то наш каков!
Он протягивает гостям фотографию. Со снимка глядит ефрейтор Огоньков в полной форме, строгий и подтянутый, а сзади него — развёрнутое Знамя части.
— При развёрнутом Знамени! — гордо говорит Фёдор Парфёнович, занимая своё место за столом и берясь за бокал. — Поднимаю тост за тех, кто при развёрнутом Знамени! Ведь мы, советские люди, стоим во главе всех честных людей, при развёрнутом Знамени коммунизма! И на Знамени нашем написано — СТАЛИН!
ТРИЖДЫ УБИТЫЙ
Что я в этот день пережил — вспомнить страшно. Возвращался я к себе в родную роту после госпиталя. Шестьдесят дней — минута в минуту — провёл в окружении медперсонала. По армии скучал — ни в сказке сказать, ни пером описать. Поэтому, когда я вышел из вагона на прифронтовой станции, настроение у меня было плясовое: ещё бы! Ведь теперь-то до своих рукой подать!
И вот, отправился я искать попутную машину. Время, если по часам считать, типично дневное — четыре часа без пятнадцати минут. Но я рассчитал так: зимой день куцый — у своих буду как раз в темноте, — потому что днём на наш участок всё равно не проберёшься…
Пока искал я машину, встретился с ефрейтором Рожковым. Мы хоть из одной роты, но в друзьях не числились, очень уж Рожков насмешливый малый и мне с моим дружком Катюшиным от него часто попадало. Но тут, когда я два месяца никого из однополчан не видел, мне и Митя Рожков показался близким родственником. Ну, как положено, объятия, вопросы, ответы.
— А я, — говорит Рожков, — месяц в госпитале лежал. После атаки — прямой дорожкой в медсанбат и вот до сего дня числился по нервной части. Контузия!
— Ну, Митя, — говорю я Рожкову, — раз ты всего месяц как из роты, то рассказывай новости. Я-то ведь два месяца наших не видел!
— А разве ребята вам писем не писали? — спрашивает Митя.
— Одно дело письменность, а другое — солдатский глаз, — отвечаю я. — Тем более, многие вообще писем писать не любят. Мой дружок Катюшин, например, лучше десять статей в боевой листок напишет, чем одно письмо.
И как только я эти слова произнёс, замечаю — Митя чего-то поскучнел, смутился вроде.
— В чём дело? — спрашиваю. — Похоже, брат, ты от меня что-то скрываешь! Может, с Катюшиным происшествие какое-нибудь? Да нет, мне в каждом письме от него поклоны передавали!
— Раз поклоны… то… конечно, — бормочет Рожков.
Тут уж я всерьёз взволновался.
— Ефрейтор Рожков! — говорю. — Доложите мне, что вам известно о сержанте Катюшине!
— Слушаюсь, товарищ гвардии сержант! Убит сержант Катюшин ровно месяц назад, в той самой атаке, где меня контузило!
Я от растерянности онемел, честное слово. Мысли в голове — ураганом: Катюшин погиб? Невозможно! И как же я письма получал с его приветами? Может, впрочем, друзья расстраивать не хотели? Да нет, что-то путает ефрейтор!
— Когда я на спине у санитара очнулся, — говорит Митя, — первое моё слово: «Катюшин жив? Ну, который рядом со мной в окопе лежал, усатый такой сержант?» А санитар отвечает: «Кроме тебя, никого в живых в окопе не осталось!»
И начал тут мне Рожков рассказывать подробности боя. Действительно, такое создалось положение, что в живых, вроде, остаться шансов нет.
Вот как разворачивались события. Рота шла в атаку. Когда уже и минные поля и колючка позади остались, с флангов ударили фашистские пулемёты. Пришлось залечь. На левый фланг для подавления огневой точки поползли Катюшин и Рожков. Местность бугристая, артиллеристами много раз вспаханная, так что добрались сравнительно быстро. Метрах в десяти от фашистского окопчика — большая воронка, из неё Катюшин и Рожков метнули гранаты. Пыль от взрывов ещё не осела, а сержант с ефрейтором уже были в окопчике. Попали они в небольшой такой тупичок — пулемёт лежит покорёженный, двое убитых гитлеровцев. А в другой части окопа крики. Прямо на голоса Катюшин ещё одну гранату швырнул. И сразу — два взрыва: один там, а другой тут перед тупичком. Значит, засекли фашисты наших. Гранатой этой гитлеровской Рожков и был контужен. Упал, вроде всё цело, а ни рукой, ни ногой пошевелить не может. И сознание, как бинокль, который настраивают, — то всё ясно, то туман. Но слух и зрение работают. И вот слышит Рожков, как по окопу, к тупичку, бегут фашисты. Они думали, что их граната обоих русских убила. Катюшин подобрался к углу, дал длинную очередь вдоль окопа. Один фашист сразу рухнул, а другой побежал обратно. Но второй очередью сержант его тоже уложил. После этого Катюшин бросился к Рожкову узнать, жив ли. Щупает, встряхивает. Вдруг шорох какой-то сзади. Оборачивается Катюшин — а на выходе из тупичка фашист стоит. Когда Катюшин дал очередь, тот, наверное, нарочно свалился, а теперь подполз…