Не та сторона любви (СИ) - Костадинова Весела (читать книги полностью без сокращений бесплатно .txt, .fb2) 📗
Сначала он решил, что это наркоз, остаток лекарств. Так бывает: паралич, затекшие конечности. Но чем больше он пытался, тем яснее становилось: отклика нет. Ни справа, ни слева.
Внутри поднималась паника. Он снова и снова «шевелил» пальцами — в голове они двигались, но простыня на ногах оставалась неподвижной. Пустота росла и давила, как черная дыра, втягивая его внутрь.
— А, очнулся, — услышал хриплый голос справа. — Хорошо. Давно пора. Ох и заставил понервничать доктора, сынок.
— Что… — хотел спросить, закидать вопросами, но вырвался только хрип. Горло горело, язык был сухим, словно наждачка.
Женщина в маске покачала головой, поправила датчик на пальце.
— Лежи спокойно, — проверила пищащие мониторы. — Ты в больнице. После операции. Намаялись с тобой, сначала оперировали, потом у тебя сердце прихватило.
Слова долетали, как сквозь вату. Операция? Какая операция? Он пытался повернуть голову, но шея ныла, словно в нее вбили кол. В груди гудело сердце — то обрушивалось вниз, то срывалось в бешеный бег.
Он снова послал сигнал вниз, в ноги, и снова — пустота. Словно там зиял провал, которого не должно быть.
— Л... — он пытался спросить, — Где?
— Ты в больнице, — женщина дала ему воды, всего пару глотков, чтобы смягчить горло, — четыре дня назад привезли. Живого места не было. Сейчас доктор придет — все скажет. Лежи молча.
Роман закрыл веки, позволяя слезам течь по лицу. Щеки горели, виски пульсировали, а внутри поднимался холодный, вязкий страх.
Лора… что с Лорой? Ее ударили, она упала… а потом? Что было бредом, что — реальностью?
— А дочка у тебя хорошая, — услышал вдруг тихие слова медсестры и почувствовал прикосновение прохладных пальцев, осторожно стиравших слезы с его лица.
— Ли… Лиза? — выдавил он с трудом, голос был сиплым, рваным, будто не его.
— Не знаю, как зовут, — пожала женщина плечами. — Только она все четыре дня тут. Такая молодая, а сидит день и ночь. Уревелась вся, к тебе рвется.
Зачем?— в голове возник только этот вопрос.Зачем Лиза здесь?
«Девка нам должна и отработает, а тебя нам не заказывали…»— всплыли в памяти страшные слова, холодом полоснули по сердцу.
— Неееет… — губы дрогнули, он зажмурился, отвернулся к стене, чувствуя, как мокрая подушка липнет к щеке.
Не хотел больше видеть Лизу.
Никогда.
Плакал и плакал, не мог остановиться. Ног он не чувствовал.
Врач появился через пару часов — в синем халате поверх белого, в маске, с заспанным, но сосредоточенным взглядом. За ним прокатили тележку с инструментами, тихо щелкнули перчатки.
— Ну что, посмотрим, как мы тут, — произнес он буднично, словно речь шла не о переломленной жизни, а о простом осмотре.
Он привычным движением проверил пульс, коснулся лба, мельком глянул на мониторы. Затем, не предупреждая, откинул простыню.
Мир перевернулся. Вместо правой ноги — туго перебинтованная культя, короче на целую жизнь.
Роман не сразу понял, что видит. Мозг отказывался принять — глаза видели, а разум не соглашался. Секунду он еще надеялся, что ошибся, что нога скрыта, спрятана… Но пустота кричала в лицо.
И тогда закричал он. Не смотря на выдержку, на боль, на остатки сил — закричал от ужаса, захлебнулся собственным криком, сорвал горло.
Врач остался спокоен. Сложил руки на груди и ждал, пока схлынет первая волна: крик, рывки, слезы, бешенство и паника.
Только когда дыхание стало хриплым, надорванным, а голова бессильно упала на подушку, врач сказал тихо, четко, как приговор:
— Жизнь мы сохранили. Ногу — нет, Роман Савельевич, — голос врача был ровным, без паузы и жалости. — Правую пришлось ампутировать: бедренная артерия была перерезана, а коленный сустав разрушен полностью. Шансов восстановить кровоток и сохранить конечность не было.
Он сделал короткую пометку в истории болезни и продолжил, будто перечислял пункты в отчете:
— Левую ногу сохранили, но коленный сустав разбит, мы собрали его заново, сделали остеосинтез. Дальше будет долгая реабилитация, пока трудно сказать, насколько восстановится функция.
Врач поднял глаза от бумаг:
— Кроме того, переломы двух ребер слева без повреждения легкого и черепно-мозговая травма — сотрясение. Состояние тяжелое, но стабильное.
Каждое слово обрушивалось, как камень. Роман слышал сухие медицинские термины, но в ушах стучало только одно: «Ногу — нет».
Тело лихорадило, било от ужаса крупной дрожью.
Ноги больше нет. Инвалид. Навсегда.
Навсегда.
Лора… что с Лорой?
— Девушка… Алора… — выдавил он, едва ворочая языком.
Врач поднял голову от бумаг и посмотрел поверх очков. Взгляд сухой, усталый, как у человека, который слишком часто приносит плохие новости.
— В коридоре ваша дочь сидит, позвать? Других девушек нет…
Роман захлебнулся криком, завыл, как раненый зверь:
— Нет! Лора! Лора!!!
Капельница дрогнула в руке, датчики на мониторе вспыхнули тревожным писком. Медсестра метнулась к постели, прижимая его к подушке.
Инвалид.
Беспомощная вещь.
Ненужный хлам. Калека. Безногий.
Слова гремели в голове громче писка приборов, перекрывали голоса врачей. Казалось, вся палата, весь мир сузился до одного ужасающего слова:навсегда.
— Он не хочет ее видеть, похоже, — тихо заметила медсестра, поправляя датчик на груди.
Врач кивнул, собрал бумаги и без спешки направился к двери.
— Не настаивайте. Сейчас ему лучше побыть одному.
Дверь мягко закрылась. Палата снова наполнилась только писком мониторов, гулом аппаратов и тяжелым, рваным дыханием.
Роман остался наедине с болью и пустотой. С новой реальностью, в которой навсегда исчезла нога, исчезла Лора, исчез он сам — тот прежний.
Вечером его перевели в палату интенсивной терапии.
Каталка скрипела на стыках плитки, свет коридоров бил в глаза белыми полосами. Мелькали потолочные лампы, серые стены, тени людей в масках. Роман почти не различал лиц, только чувствовал, как его куда-то везут, качая из стороны в сторону, и этот ритм отзывался болью в ребрах и голове.
Палата встретила тишиной. Не такой мертвой, как в реанимации, — здесь не было бесконечного хора аппаратов, тревожных писков и постоянной беготни. Только редкое шипение кислорода, приглушенный гул кондиционера и шаги за дверью. Свет был мягче, тусклее, воздух прохладный и пах не йодом, а чем-то знакомым — влажным бельем, лекарствами.
Его переложили на кровать, подоткнули подушки, проверили капельницы. И оставили.
Рядом лежал сосед — грузный мужчина лет шестидесяти, с одутловатым лицом и слипшимися от пота волосами. Он лежал беспокойно, тяжело ворочался на простыне, которая комкалась под его телом, и постанывал то сквозь зубы, то в полный голос. Иногда вздрагивал, хватал руками воздух, будто отталкивал невидимого противника.
От него шел густой запах — смеси мочи, гнилой сладости болезни и аптечной горечи. Запах въедался в стены, в белье, в воздух палаты, и казалось, что дышать приходилось чужой мукой.
Сама палата была давящей: блеклые стены с облупившейся краской, тусклая лампа под потолком, тени от металлических кроватей. В углу гудел аппарат, мигая зеленым глазком. Где-то под потолком жужжала вентиляция, но духоты и тяжести запахов она не развеивала.
Роман отвернулся к окну — черному, как пустота в его душе. За стеклом колыхался на ветру фонарь, раскачиваясь с тяжелой неумолимостью маятника. Его свет разрезал дождь, и капли били в стекло, отбивая одну и ту же бесконечно тоскливую мелодию.
Слезы продолжали катиться из глаз, горячие, жгучие, и он не пытался их сдерживать. Они текли сами, так же неотвратимо, как дождь за окном.
А сознание уже смирялось со страшной реальностью.
Калека.
И душевно, и физически.
Никому не нужный.
Старый.
Развалившийся.
