Не та сторона любви (СИ) - Костадинова Весела (читать книги полностью без сокращений бесплатно .txt, .fb2) 📗
На первом же коллоквиуме, когда он разнёс всех подчистую, Лора на его резкое замечание лишь лениво пожала плечами, подумала секунду — и, не дожидаясь разрешения, встала, подошла к доске и уверенно вывела три разных варианта решения задачи. Быстрым, чётким почерком, ни говоря ни единого слова.
Замер весь курс, ожидая бури. Но Волегов только приподнял бровь и молча исправил ее оценку с четверки на отлично. И больше ни разу ее не цеплял. Только иногда провожал задумчивым, заинтересованным взглядом.
За это Лору возненавидела вся женская часть факультета, что, впрочем, ее интересовало мало.
Она вообще была странноватой. И только иногда Лиза замечала, что синие глаза Алоры останавливались на ней самой, точно именно она, Лиза, привлекала внимание той. Про Алору стали ходить слухи, разные, странные, порой обидные, но внешне она оставалась спокойной.
— Может она вообще…. Того… ненормальная? – Инга тоже перехватила взгляд подруги, направленный на девушку.
— Понятия не имею, — пробормотала Лиза. – мне похрен. Мне бы этот чертов экзамен сдать…
— Говорят у нее мать — уборщица, — хихикнула Инна. — Смотри, шмотки как из секонд хенда.
В любое другое время Лиза бы с удовольствием позлословила, но сейчас она судорожно соображала, что можно сделать с учебой. Ни отец, ни дед не поняли бы ее провала, тем более по логистике, предмету, который был знаковым для их семьи. Да и перед Волеговым выглядеть полной дурой совсем то уж не хотелось.
И все же, Лиза заметила, как дрогнули губы у Лоры при словах о ее матери.
— Угомонись! – вдруг неожиданно для самой себя приказала она Инге. — Шмотки шмотками, а мозг у нее где надо!
Инга обиделась и ушла из-за столика, оставив Лизу одну. Та задумчиво пила кофе, не ощущая отвратительного вкуса. И вдруг снова поймала на себе взгляд синих глаз Алоры. Неожиданно, Лиза машинально улыбнулась сокурснице и та, о диво, едва заметно кивнула ей в ответ, словно благодаря за поддержку.
А после, поднялась и подсела за столик, тихо спросив разрешения. Лиза не возразила, тем более, что в ее белокурой головке уже зрела новая идея.
Она поможет Алоре, Алора поможет ей.
Она снова посмотрела на соседку по столику и на этот раз улыбнулась со всем теплом, на которое была способна.
Еще не зная, что уже подпустила хищницу к своей жизни, не понимая, как ловко та сыграла на ее, Лизиных слабостях и желаниях. Интересно, уже тогда она прописала себе весь сценарий или план рождался у нее по мере знакомства с семьей? С отцом….
От этого стало физически тошно внутри и Лиза схватилась за телефон, набирая единственный номер, который мог бы ей помочь.
Деда, который позавчера вечером, хоть и устроил ей трепку, но четко дал понять, что не допустит распада их семьи. Деда, жесткого и жестокого, но того, кто единственный знал, что теперь делать.
А еще Лиза поняла, что уничтожит Лору. Своими руками уничтожит за то, что Лора уничтожила ее семью, ее крепкую, сильную семью. И если мать – инфантильная кукла, то она, Лиза, не из той породы. И дворняжке своего отца не отдаст.
9. Пепел солнечных дней
Лора сидела на горячем полу, опираясь спиной на старенький, вмятый диван, склонившись вперёд, будто сама стала легче и меньше, чем прежде. Она смотрела в одну точку на полу — ту самую, где в детстве прожгла крохотную дырку в старом ковре, направив солнечный луч через лупу. Тогда она едва не устроила пожар, и до сих пор помнила запах палёной шерсти и ту дрожь в животе, когда поняла, что сделала что-то опасное.
Но мама не закричала. Не сорвалась. Просто подошла, присела рядом, как всегда — на уровне её глаз, и спокойно объяснила, что такое солнечная энергия, как она работает и почему требует уважения. Тогда же она впервые показала Лоре, как можно использовать ту самую энергию — не для разрушения, а для создания.
С тех пор дом наполнился картинами, выжженными на фанере: сначала неуверенные, с неровными линиями — солнце, дерево, фигурки с глазами-пуговицами, — а потом всё более сложные и точные. Каждый новый солнечный день становился поводом для творчества, вдохновения, тихого чуда. Эти рисунки росли вместе с ней, превращаясь из наивных детских картинок в почти взрослую, многослойную живопись — простую по форме, но цепляющую своей внутренней наполненностью.
В те дни солнечный свет казался ей чем-то личным, волшебным — ведь он был послан только ей, чтобы согревать, направлять, вдохновлять. И в том бедном, но беззаботном детстве, полном запахов дерева, дешёвой гуаши и маминого терпения, было нечто, что теперь казалось утраченной частью души.
Теперь же свет, пробивающийся сквозь занавеску, ложился на пол всё в ту же точку — на обугленное пятно, которое за годы стало почти незаметным. Но Лора сейчас смотрела на него, как на ожог. Как на отражение того, что зияло в ее собственной душе.
Рядом на полу валялся телефон, который она включила только сегодня, собрав на это последние силы, и едва экран ожил, как на него обрушился поток сообщений — мамины пропущенные звонки из Анапы, привычная суета волонтёрской группы, фотографии с полевых выездов, адресованные ей, как будто ничего не случилось, как будто всё можно вернуть одним словом, одним касанием экрана.
Но больше всего было от Романа — сообщений, длинных, подробных, как дневник, где он описывал свой день почти по минутам, пытаясь, казалось, отчаянно удержать её в своём пространстве, вовлечь в повседневность, которую он хотел бы сделать их общей; и в этом была какая-то болезненная иллюзия. Точно ей есть до этого дело, точно это для нее что-то значит, точно хотел сделать ее частью своей жизни. Жизни, которая вызывала в ней горькое отвращение, тяжесть в животе и жжение между ног. То самое жжение, которое вчера весь день по возвращению она пыталась смыть водой, не вылезая из ванной. А если и выходила, то только для того, чтобы через пять минут вернуться.
Одежду, в которой приехала, она сорвала с себя в первые же минуты: мягкую, брендированную футболку, чужую, навязанную, впитавшую в себя его запах, брюки, гостиничные тапочки — всё это, не колеблясь, отправилось в мусор, потому что каждое прикосновение этих вещей к телу вызывало у неё острое желание очиститься, исчезнуть, стереть из памяти всё, что с ним связано.
Он был мужчиной, которому она доверилась, на которого смотрела с уважением и тайным восхищением, как ребёнок, впервые встретивший кого-то, кто, казалось, понимает тебя без слов.
Одинокая слеза скатилась по щеке, и Лора, не придавая этому значения, смахнула её ладонью, механически, как будто пыталась избавиться от боли, которую всё равно нельзя было стереть прикосновением.
Она никогда не знала своего отца, однако по рассказам мамы появлялся теплый образ живого, чуткого и доброго человека. Мама никогда не говорила ни единого плохого слова о нем, и Лора, закрывая глаза, почти видела его образ, хотя не знала ничего об этом человеке. Он оставил для нее только имя и внешность. Её синие глаза были единственным, что досталось ей от матери, всё остальное — тонкие черты лица, волосы, тонкое строение тела — будто пришло от кого-то другого, кого она не знала, но чьё отсутствие ощущалось всю жизнь, как невидимый вес на плечах.
И только позже, много позже она поняла, что за всеми словами мамы скрывалась боль. Настоящая, глубинная, которую мать никак не хотела проецировать на нее самое. Он пожертвовал собой ради них, он ушел, чтобы они жили, чтоб были счастливы....
Подслушанный разговор изменил для нее, Алоры, все.
Когда Роман неожиданно появился на той самой летней ярмарке, в которой она принимала участие сразу в двух ролях — и как волонтёр, и как автор — Лора на мгновение подумала, что ей это приснилось. Он был последним, кого она ожидала увидеть в шумном парке, среди шатров с вареньем, плетёными корзинами и глиняной утварью, в этой пёстрой, душной, пронзительно живой атмосфере провинциального уюта.
Она привыкла видеть его в ином окружении — в холлах офисов, где всё звучало глухо, гремело сдержанностью и властью. Привыкла к строгим костюмам, к запонкам, к шелесту тонкой бумаги и низкому, уравновешенному голосу, в котором каждое слово было выверено. И потому тот факт, что он стоял под деревьями в простой белой футболке и выцветших джинсах, казался ей чем-то невозможным — нарушением границ реальности, чем-то почти интимным в своей обыденности.
