Невеста его отца - Арман Сладкая (книги без регистрации .TXT, .FB2) 📗
Он избегал меня с методичностью, которая была обратной стороной его прежней навязчивости. Если раньше он сам искал столкновений, подливал масла в огонь, то теперь, после того утреннего взгляда в столовой, он будто вычеркнул меня из своего мира. В столовой он сидел, уткнувшись в экран телефона, но я видела, что он не читает, а просто напряженно в него смотрит, его челюсть была сжата. Он не глядел в мою сторону, его присутствие ощущалось как густая стена молчаливого осуждения. Если мы сталкивались в бесконечных коридорах особняка, он проходил мимо, не замедляя шага, словно я была пустым местом, неодушевленным предметом интерьера. И его взгляд, если я случайно ловила его, был остекленевшим, пустым, начисто лишенным того живого огня, той яростной искры, что так пугала и манила меня. И эта пустота, это игнорирование ранили меня сильнее, чем его былые насмешки, его колкие слова в библиотеке. Тогда он видел во мне человека, пусть и раздражающего, пусть и врага. Теперь - просто вещь, принадлежащую его отцу.
Я понимала его. Я видела себя его глазами - купленной женщиной, покорно раздевающейся в постели его отца, принимающей его с холодным безразличием, которое было хуже, чем сопротивление. Каждое мое молчаливое согласие за завтраком, каждая моя вымученная, но технически безупречная улыбка в адрес Алексея были для Данилы маленьким предательством. Предательством той странной, мгновенной искры понимания, что мелькнула между нами в библиотеке, когда мы говорили о плене. И я тихо ненавидела себя за то, что мне было не все равно. За то, что его молчаливое осуждение, его ледяное презрение жгло меня изнутри посильнее, чем любые ночные прикосновения его отца. Я ловила себя на том, что жду этих мимолетных встреч в коридоре, жду хоть какого-то знака - насмешки, злости, чего угодно, кроме этого мертвого безразличия. И этот стыд за свои ожидания грыз меня не меньше всего остального.
Сегодня за завтраком, после молчания, нарушаемого лишь звоном приборов, Алексей отложил планшет и объявил своим ровным, не терпящим обсуждения тоном.
- Мне придется уехать. В Милан. Открываю новый филиал, назрели неотложные вопросы по слиянию. Пробуду там несколько недель. Возможно, месяц.
Вилка выпала у меня из руки с глухим, нелепо громким лязгом о край фарфоровой тарелки. Я замерла, не веря своим ушам, ощущая, как что-то внутри резко и болезненно переворачивается. Несколько недель. Целый месяц. Без него. В этом огромном, холодном доме, но… одна. Нет, не одна, мгновенно поправила я себя, чувствуя прилив новой, странной паники, смешанной с головокружительным облегчением. С Данилой. Мы будем одни в этом доме. Мысль ударила в виски, заставив сердце бешено и хаотично заколотиться, будто пытаясь вырваться из груди. Я потупила взгляд, стараясь скрыть внезапно нахлынувшее облегчение, такое острое, что оно граничило с эйфорией, и тут же накрывшую его волну страха перед этим неожиданным, новым положением вещей.
- Я… я понимаю, - едва слышно проговорила я, с трудом поднимая вилку. Рука предательски дрожала, и я боялась, что это заметно.
Из-за стола на меня смотрел Данила. Я чувствовала его взгляд, тяжелый, как свинец, и изучающий, будто он пытался через кожу разглядеть биение моих мыслей. Я не решалась поднять глаза, боясь, что он одним взглядом прочтет в них неподдельный, дикий, неприличный восторг от этой новости, этот крамольный всплеск надежды на передышку.
- Лидия позаботится о тебе, - добавил Алексей, его голос был ровным, как будто он сообщил о погоде или отдал распоряжение водителю. - Не скучай. Сохраняй распорядок. Я буду звонить.
Он встал, неспешно подошел ко мне и поцеловал в лоб. Его прикосновение, обычно леденящее, сегодня показалось мне просто быстрым, ничего не значащим ритуалом, как прощание с мебелью. Он уже мысленно был там, в Милане, среди цифр и контрактов.
- До вечера, дорогая. Мне нужно собраться.
Он вышел из столовой, его шаги быстро затихли в коридоре. В столовой повисла тишина, но теперь она была иной - густой, неловкой, но и заряженной новым, незнакомым напряжением. Я сидела, уставившись в свою тарелку с недоеденным омлетом, чувствуя, как жар разливается по щекам, по шее. Несколько недель свободы. От его ночных прикосновений. От его оценивающего дневного взгляда. От этого вечного, давящего, как атмосфера на дне океана, контроля. Я могла дышать. Но я также оставалась здесь, с его сыном, с этим немым укором в плоти.
- Что, обрадовалась? - раздался тихий, хрипловатый голос Данилы, в котором ясно звучала знакомая, едкая насмешка.
Я с усилием подняла на него глаза. Он откинулся на спинку стула, держа в руке почти пустую чашку с кофе, и смотрел на меня с тем сложным выражением, которое я уже научилась узнавать - смесь холодного презрения, горькой иронии и того самого болезненного, неистребимого интереса, который, казалось, даже он не мог до конца в себе задавить.
- Не понимаю, о чем ты, - попыталась я парировать, сделав вид, что снова берусь за вилку, но голос предательски дрогнул, выдав внутреннюю бурю.
- Не понимаешь, - он усмехнулся, беззвучно, лишь уголок его рта дрогнул. - Значит, вся эта дрожь, этот испуганный кроличий взгляд - от горя, что твой муженек уезжает? Прости, не верю. Ты выглядишь так, будто тебе только что отменили смертный приговор.
- Оставь меня в покое, Данила, - я отодвинула тарелку, чувствуя, как комок подкатывает к горлу, аппетит бесследно пропал. - Ты всегда все превращаешь в какую-то извращенную игру. Может, хватит?
- А разве это не игра? - он резко, почти яростно встал, стукнув стулом об пол, и за два шага оказался у моего стула. Он оперся руками о полированную поверхность стола по обе стороны от меня, загораживая собой весь мир и выход. Он наклонился так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, запах его кожи и легкий, свежий шлейф одеколона - с нотами цитруса и сандала, ничего общего с тяжелым, удушающим, сладковатым ароматом его отца. - Большая, дорогая игра в счастливую семью. В покорную, благодарную женушку. В блестящую игрушку на руке у папочки. И в которой ты, надо отдать должное, так старательно, так самоотверженно играешь свою роль. Прямо Оскар достойна.
Я вскочила, стараясь выскользнуть из его ловушки, из этого круга, ограниченного его руками. Спинка стула больно уперлась мне в ноги.
- У меня не было выбора! - прошипела я, глядя на него в упор, впервые за много дней позволив гневу и отчаянию прорваться наружу. - И у меня до сих пор его нет! Ты думаешь, я не понимаю, во что превратилась? Так что да, я буду играть эту чертову роль! Ради своей семьи, ради своих родителей, которые, наконец, могут спать спокойно! А ты… ты просто удобно устроился в роли судьи! Наблюдай со стороны и критикуй, как всегда! Это ведь проще всего, правда?
Я сделала резкое движение, чтобы пройти мимо него, но он был быстрее. Его рука с силой схватила меня за запястье. Его пальцы, горячие и цепкие, обожгли мою кожу, впились в нее.
- Выбор есть всегда, Юля, - прошипел он в ответ, его лицо было совсем близко, глаза горели тем самым опасным огнем, которого я так боялась и так безумно ждала. - Просто иногда он требует столько смелости, что проще сдаться и притвориться, что его не существует. Или ты уже настолько привыкла к этой золотой клетке, что боишься, что на воле окажешься никому не нужной?
Его слова ударили в самое больное, в тот тайный страх, который я и сама себе не решалась признать. Я рванулась, с силой вырвала руку, чувствуя, как на коже остаются отметины от его пальцев.
- Не учи меня жизни, - сдавленно проговорила я, отступая к двери. - Ты ничего не знаешь о моей. Ничего!
Я выбежала из столовой, не оглядываясь, но чувствуя его взгляд у себя в спине. Поднимаясь по широкой лестнице в свои апартаменты, я чувствовала, как дрожь, мелкая и неконтролируемая, проходит все мое тело, сотрясая каждую клетку. Это была дрожь освобождения, смешанная с ужасом перед новой, неизвестной свободой. На несколько недель этот дом, эта роскошная тюрьма, станет другой - тюрьмой без главного надзирателя, без того, кто устанавливал правила и требовал их беспрекословного выполнения. И единственным другим заключенным в ней, моим тюремным сокамерником, будет он. Его сын. Человек, который только что снова показал, что видит меня насквозь, сквозь все маски и покровы. Человек, который ненавидел меня за мою слабость. И от этой мысли, от этого неотвратимого сближения в пустоте, оставленной Алексеем, мне было невыносимо, парализующе страшно. Но где-то в самой глубине, под страхом, шевелилось что-то другое - темное, запретное, живое. Ожидание.
