Асклепиада - Paracosm (книги бесплатно .txt, .fb2) 📗
На той конференции в пятьдесят пятом собрали весь свет кубанской медицины. Это была моя последняя конференция как распределённого специалиста в Свердлодаре. После родного Куйбышева их городишко, конечно, выглядел игрушечным: был, может, раза в три меньше, и дома в нём казались ниже, и дороги короче – всё было, как бы сказать, компактнее. Даже жизнь там казалась медленнее, спокойнее и незначительнее. Жил там в комнатке в общежитии с одним милиционером.
Конференция была местная, в актовом зале клиники Буяльского. Врачи рассказывали, каких успехов добились, какие наблюдения сделали. Я немного скучал, потому что пока всё было не по моему профилю, больше об узких направлениях. Ну и вот начался доклад о новом больничном корпусе, стали перечислять, что в нём откроют. И вот встревает этот:
– Стоматологию вперёд торакальной хирургии! Ослы! – Не стесняясь в выражениях, мужчина ругал совет, выскочив на помост. – Ну же, граждане! – призывал он зал. – Неужели и вы так считаете? Неужели заодно с этими душегубами?!
Синюшный, с красными пятнами по всему лицу, тощий – халат болтался как на вешалке. Комично ужасно. Еле ходил – прихрамывая, с тростью, как дьячок.
Зал отвечал трибунальным молчанием.
– Позвольте! Да куда ж вам целое отделение? – поразился Кударин – их главный, это он тогда по корпусу выступал.
– С больной восьмёркой годами живут, а вы с остановившимся сердцем попробуйте! – Врачонка потряс своей палкой.
Поднялся шёпот, смех.
– Ну, так и с недостаточностью до девяноста, бывает, доживают. А кому надо, тех хоть до Москвы довезут. Вон и вертолёт с Лиманного летает. Делаем сообразно потребностям, – обстоятельно спорил Кударин. – Зубы волнуют до восьмидесяти процентов граждан, а грудные проблемы – чуть более двадцати!
– Это кто? – шепнул я соседу, указывая на хилого докторишку.
– А, этот? – Сосед, покачивая газетой в руке, кривенько улыбнулся. – Чернышев. Наш сумасшедший. Теперь-то точно отстранят.
Я тогда ещё обратил внимание на угрюмого молодого ординатора, который в выглаженном сером пиджачке стоял в углу помоста. Видно, он страх как переживал, извертелся весь, только вот его лица не разглядел. Слова соседа оказались пророческими. Под конец нелитературного спора Кударин вскрикнул:
– Ну, знаете, хватит! Увольнения хотите?!
– Ах вот как! Да я сам уйду! – Врачишка попытался горделиво выпрямиться, но вышло не лучше перекособоченной избы. Схватил за рукав своего стажёра, и оба покинули сцену.
– Да куда ж ты теперь пойдёшь, Григорич? – усмехнулся вслед Кударин.
– Стыдно, товарищ! – поддержал женский голос.
А с чем же этот Чернышев выступал-то тогда?.. Что-то по органам, кажется… А! Дурацкая тема! Перспективность теории нормотермической перфузии для сохранения извлечённой почки. Помню, я тогда подумал: мол, вот же оторванный от жизни человек. Что-то такое далёкое, из прикладного назначения только фокусы на животных показывать: вон как Демихов пересаживал собачьи головы. Смешно было бы, если б оказалось, что он задумал свои перфузии на тунеядцах проверять.
Который час-то?.. Половина седьмого – славно, Наташенька освободилась.
Вечер был тёплый, томный, внизу за оградой на песке ребята играли в волейбол. Дело шло к сентябрю, уже никто не купался, но с пляжа отдыхающих было не согнать.
– А я знаешь что подозреваю, Степан Дмитрич… – Наташа облокотилась на ограду набережной, задумчиво поглядела в стаканчик пломбира. – Что там целый сговор.
Я заинтересованно прибился к ней, будто невзначай касаясь плечом.
– Почему?
– Чтобы прятать преступление, все должны быть в доле, все должны покрывать. И главврач больше всех. Это ведь дело коллектива, тяжело не заметить…
– А какой толк?
– Да кто их разберёт. Я склоняюсь к взяткам. – Наташа потянулась, поглядела на отблески солнца на поверхности Волги. – Степан Дмитрич, меня знаешь что ещё в этой истории тревожит?.. Я справки навела, Липников ведь – с мутным происхождением. – Наташа сморщила нос; она редко хмурится, но совершенно изумительно морщится. Будто лайка на ежа. – Вот ты знал, что Липников этот – переименованный Мещагин? И я не знала. Должно быть, хитрюга! Буржуй или из «бывших»… Эту его дачу-санаторий национализировали, но при нём же и оставили. А после войны ещё и его именем обозвали. И главным там сделали! А это как-то не по-советски. Понимаю, конечно, – продолжила Наташа, – он там своего рода светило, придумал свой этот… как его?
– Метод дренирования плевральной полости, – поддакнул я. – На четвёртом курсе проходили – метод по Липникову.
– Вот-вот. Должно быть, Липников там главный с этими смертями. Подозреваю, что с его лёгкой руки сотрудники участвуют и скрывают… Ты уж постарайся им как-то в доверие втереться, лучше тебя никто не сумеет.
Я приосанился. Этим талантом я гордился – за всю жизнь не завёл ни одного недоброжелателя: вот как родился, так сразу всем и понравился. Ну, кроме Наташи и её отца. Но это только поначалу.
– А с ними только подхалимством, – согласился я. – Видно, сама судьба нас тогда уберегла, что с датой не сговорились… Чего смеёшься?
Наташа, хихикая, уткнулась мне лбом в плечо.
– Да дядя Слава – он ж опять небось занавески захочет нам всучить. Эти, жёлтенькие свои. Вот спорим, на свадьбу их нам подарит?
– А знаешь, что он в прошлый раз мне написал?
– Ну?
– Со своей гипертонией он не придумал ничего лучше, чем спросить собутыльника, бывшего сантехника. А тот ему сказал, что понижать давление вредно. Знаешь, чем подкреплял? Мол, если в забитых трубах упадёт давление, то вода не дойдёт до верха. Так, пишет, и в сосудах: понизили давление – и кровь до головы не добирается. Получается инсульт!
– Оригинально. – Наташа иронически похлопала меня по руке. – Ты кардиологу расскажи, ему премию выпишут за открытие.
Дядя Слава – это старший брат моей матушки. Он у нас один из тех, кого войной по голове ударило в прямом и переносном смысле: прилетел осколок в лобную долю, случилась контузия, и с тех пор он стал чудить.
Меня война застала на одиннадцатом году. Я её встретил в тылу, у нас в Куйбышеве. Вспоминать больно, как я поначалу чувствовал какой-то ажиотаж и… не будет сказано в мою честь, но радость. Все мы были уверены, что уж через пару если не дней, так месяцев услышим победные сводки. И будет война точно как наша, дворовая – игрушечная.
Мы с матушкой, фельдшерицей по профессии, жили возле эвакогоспиталя, и каждое утро, начиная с осени, привозили их. В пятнах, отёках, грязных бинтах, безногих, безруких, в гнойниках и с ямами в головах. Вереница, медленная и тугая, как похоронный караван, вплывала в ворота под нашими окнами на ржаво поскрипывающих телегах. Раненые сюда поступали, как правило, примерно на пятый, а то и десятый день, что означало, что в ранах уже копошились мясные мухи. И лишь гораздо позже я понял, что даже так мы всё равно не видели реальности, потому что до нас успевали доехать лишь те, кому по-настоящему повезло.
Как стало понятно, что дело на фронте плохо, я напросился санитаром в мамин госпиталь. Учёба всё равно шла со скрипом, не до неё было: в школах открыли больницы, учебные смены были короткие. Трудились все начиная с десяти лет. В основном, конечно, на заводах – тогда ежедневно с наших конвейеров уходило по двадцать ИЛов, – а я дежурил в бараках. Носил воду от колонки, помогал мыть раненых, разносил пайки, менял-стирал бельё и бинты: у нас один бинт двадцать ран переживал. На каждую медсестру по шесть добровольцев-санитаров, и половина – школьники да студенты.
Я быстро с концами переехал в госпиталь. Смысл было тащиться домой, когда круглые сутки кому-то требовалась помощь? Вынести утку, дать воды, покормить. Странно мы тогда жили. В перерывах между стиркой играли в резиночки во дворе, пока в коридорах стонали раненые с размозжёнными суставами. Иногда Наташа меня подменяла. Спали по очереди, учились, сидя между койками и пользуясь подсказками солдатиков, бегали им за махоркой.