Хозяин Волшебной Лавки (СИ) - Розин Юрий (читать книги без .TXT, .FB2) 📗
— Кстати, — сказала она, когда я уже надевал туфли в прихожей. — Знаешь, приходи ещё. Серьёзно. Ты стал куда приятнее в общении. Раньше ты всё время молчал и смотрел исподлобья, и с тобой было тяжело. А теперь нормальный разговор получается. Что с тобой случилось?
— Повзрослел, видимо, — ответил я.
— В двадцать два? — она хмыкнула. — Ладно, пусть повзрослел. Приходи ещё.
— Приду.
В Лавку я вернулся уже в одиннадцатом часу ночи. Ася сидела за прилавком с книгой.
— Как прошло? — спросила Ася, не отрывая глаз от страницы.
— Достаточно продуктивно.
Я поднялся наверх, в кабинет. Сел за стол, зажёг настольную лампу, достал перстень из кармана и положил перед собой.
При свете изумруд выглядел ещё лучше. Глубокий, насыщенный зелёный, без мутных включений, без трещин. Пять граней, каждая отполирована до блеска. Серебро кольца чуть потемнело от времени, но не более того.
Я достал из кармана часы и положил рядом. Рубин поблескивал на крышке. Тот же стиль огранки, я был почти уверен.
[Ты тоже это видишь, милый?]
— Вижу, — кивнул я. — Один мастер, или одна традиция.
[Перстень излучает ману того же типа, что и рубин в часах. Определить природу я не могу, но сходство очевидно. Часы привели тебя к камину через ритуал поиска, а за камином лежал перстень. Связь есть.]
Я поднял перстень в правой руке, часы в левой, и медленно поднёс их друг к другу.
На расстоянии ладони оба камня начали светиться. Рубин загорелся тёмно-красным, изумруд ответил густым зелёным. Мана усилилась: покалывание в пальцах стало отчётливее, гул в ушах набрал тон, на языке появился привкус, одновременно медный и чуть горький.
Я подождал, но ничего больше не произошло.
Сдвинул ближе. Камни почти касались друг друга. Свечение стало ярче, но и только. Никакого видения, никакой вспышки. Два артефакта видели друг друга, признавали родство, но делать что-либо дальше отказывались.
Я развёл руки. Свечение угасло. Камни стали самыми обычными.
[Я не понимаю, милый. Они явно связаны, причем очень глубоко. Но что они делают и как заставить их работать, даже не знаю.]
Я убрал часы обратно в карман, перстень положил в верхний ящик стола, к записным книжкам Воронова. Вот почти уверен, что перстень, как и часы, был «артефактом наследия», но это ничего не давало.
Я встал и сходил вниз за расходниками и мелом.
Логика была простая. Если ритуал поиска сработал с часами и показал камин, за которым лежал перстень, то ритуал с перстнем мог показать третий артефакт. Или хотя бы дать подсказку. Или еще что.
Я достал монокль из нагрудного кармана и вставил в глаз.
[Готова, милый. Проецирую контур.]
Через монокль на полу кабинета проступили тонкие светящиеся линии: идеальная окружность, вписанные символы, разметка для мела. Лавка проецировала контуры ритуального круга прямо на половицы, и мне оставалось только обвести их.
В прошлый раз мне потребовалось двадцать минут, на этот раз справился за пять. Монокль и Лавка оказались лучшим чертёжным инструментом, который у меня когда-либо был.
Я снял монокль, проверил круг. Ровный, без разрывов, символы на местах.
Положил перстень в центр. Потом повторил все то же что в прошлый раз с насыщенными маной предметами и проводкой ладонью по кругу. Круг отчетливо вспыхнул маной, Лавка подтвердила, что все произошло также как в прошлый раз.
Но когда я взял перстень с пола, ничего не произошло. Никаких образов не появилось. Перстень лежал в кулаке и молчал. Я простоял минут пять, потом открыл глаза.
[Он молчит, это странно.]
Я положил перстень на стол, вернулся в круг и взял часы. Может быть, повторный ритуал с ними даст что-то новое: другое видение, уточнение, следующий шаг. Проделал все еще раз. Круг явно сработал, но на этот раз и часы тоже не показали ничего.
Я стёр мел тряпкой, убрал перстень и часы. Потёр переносицу.
Тупик. Оба артефакта молчали. Ритуал поиска сработал один раз, при условиях, которых я не знал, или только тогда, когда ему было что показать. Записи Воронова, возможно, содержали ответ. Но я разобрал от силы треть его заметок. Других путей, однако, не было.
[Не расстраивайся, милый. Ты нашёл второй артефакт за несколько недель. Это уже немало.]
— Я не расстраиваюсь, — ответил я. — Скорее планирую.
Лавка промолчала, но половицы под моим стулом стали чуть теплее. Я усмехнулся.
На следующий вечер, после закрытия, мы с Асей отправились по адресу, который дал Вольский.
Дорога заняла почти полчаса. Сначала знакомые улицы, потом мост через канал, потом район, куда я раньше не заходил. Улицы здесь были у́же, фонари реже, дома ниже и темнее.
Не трущобы: штукатурка на фасадах держалась, стёкла в окнах были целы, мусора на мостовой не было. Но ощущение жизни, протекающей здесь, было другое. Бельё сушилось между домами на верёвках. Дети играли прямо на мостовой. Из окон пахло варёной капустой и жареным луком.
— Бедный район? — спросила Ася, оглядываясь.
— Скорее просто небогатый, — поправил я. — Бедные районы выглядят иначе.
— Ты откуда знаешь?
— Знаю.
Она покосилась на меня, но расспрашивать не стала. Ну не говорить же ей, что я в прошлой жизни на всякое насмотрелся.
Дом нашёлся на углу короткого переулка. Четырёхэтажный, фасад когда-то был, кажется, жёлтым, теперь стал почти серым. Водосточная труба была оторвана на уровне второго этажа, но аккуратно примотана проволокой. Парадная дверь была тяжёлая, без замка. Лестница была узкая, с истёртыми ступенями и деревянными перилами, отполированными тысячами рук.
На площадке третьего этажа я остановился и осмотрелся. Дверей когда-то было три. Но две из них замурованы: проёмы заложены кирпичом и заштукатурены. Штукатурка свежая, заметно белее стен.
Ася тоже увидела.
— Она замуровала соседние квартиры?
— Похоже, выкупила весь этаж и объединила, — сказал я. — В небогатом районе три квартиры на этаже, должно быть, стоят не так уж дорого.
Я подошёл к единственной оставшейся двери и постучал. Три коротких удара, пауза.
Тишина. Потом шаги за дверью, медленные, шаркающие.
— Кто? — голос был женский, настороженный.
Я сразу понял, что, если пойду по пути убеждения, то ничего не добьюсь. Нужен был другой рычаг.
— Ольга Викторовна, — сказал я громче. — За вами остаток по оплате за Перо!
Тишина. Потом щёлкнул замок. Лязгнула цепочка. Дверь распахнулась.
— Я заплатила полную сумму! — заявила женщина в дверях. — Полную! Каждую копейку!
Голос был резкий, почти визгливый, но на лице стоял не гнев, а скорее испуг. Похоже, Вольский был прав, и Перо Ольга купила у далеко не самого проверенного дилера.
Но первое, что я увидел, заставило меня на секунду забыть о Пере.
Ольга Старостина выглядела не очень: запястья торчали из рукавов домашнего платья, которое висело мешком, скулы выступали остро, глаза ввалились, кожа была почти буквально серой. Ногти на руках, которыми она вцепилась в дверной косяк, были поломаны. Волосы, вероятно когда-то уложенные, висели в беспорядке, слипшиеся.
При этом ни синяков, ни ссадин, ни следов чужих рук. Никто её не бил. Что бы с ней ни происходило, оно шло изнутри.
Рядом я услышал, как Ася тихо, едва слышно выдохнула.
— Простите, — сказал я ровным голосом. — Я солгал. Никакого остатка нет. Перо вам продали не мы. Меня прислал Алексей Кириллович Вольский. Он беспокоится о вас.
