Хозяин Волшебной Лавки (СИ) - Розин Юрий (читать книги без .TXT, .FB2) 📗

Я кивнул. Не было смысла добивать — она и так это понимала.

— Ладно, пока ждем, — перевел я тему, — у Маргариты сохранились какие-то документы собственности?

[В кабинете, в верхнем ящике стола, должны были остаться копии.]

— Подожди тут, — сказал я Асе и поднялся наверх.

Кабинет Маргариты Егоровны встретил меня тишиной. Верхний ящик стола открылся с тихим скрипом. Внутри лежала папка — кожаная, потемневшая от времени, с тиснёным гербом на обложке.

Я раскрыл. Документы были старые, на плотной желтоватой бумаге с водяными знаками. Я разобрал основное: «Свидетельство о праве собственности… „Лавка чудес“, Набережная Тихого канала, дом 7… владелица — Игнатьева Маргарита Егоровна… на основании завещания Апостофина Сергея Михайловича…»

Я закрыл папку и вернулся вниз.

— Нашёл, — сказал я, положив папку на прилавок. — Документы Маргариты на право собственности. Это хорошо. Но для ОБЛИКа этого мало.

— Что ещё нужно? — спросила Ася.

Я посмотрел на неё. Потом — на Лавку, то есть на стены.

— Расскажи, что такое закон Мильтона-Егорова, — попросил я.

[Закон Мильтона-Егорова — это правовая норма, касающаяся предметов с душевной привязкой. Такие предметы — редкость, но они существуют. Оружие, инструменты, украшения и иногда, да, здания. Суть: если предмет с душевной привязкой остаётся без владельца и без наследников, его новым хозяином автоматически становится тот, кого предмет признал. Это не сделка и не покупка — это акт признания, подтверждаемый самим артефактом.]

— То есть, раз ты меня признала, я теперь законный владелец?

[По закону — да. Но чтобы это оформить, нужно подтверждение. Документы прежнего владельца — есть. Свидетельство о том, что наследников нет — нужно запрашивать в Палате наследств. Но акт признания — это, по сути, магическая экспертиза, которую проводит лицензированный оценщик, и вот с этим может быть сложно, потому что я совершенно не в курсе, где такого искать. Плюс заявка на вступление в право владения, со всеми этими данными, которую ты якобы уже подал в Реестровую палату.]

Что-то я сильно сомневался, что это осуществимо. Даже в моем мире, когда все стало цифровизировано и автоматизировано, я мог дожидаться одобрения заявки на продление лицензии месяц. А тут…

Я посмотрел на часы. Они лежали в кармане жилета, и я достал их за цепочку. Три часа.

— Надо будет заняться этим уже сегодня. Хотя бы чем-то. Наверное, самым правильным будет найти квалифицированного и лицензированного оценщика. С подтверждением этого Мильтона ОБЛИКовцам хотя бы будет что предъявить по поводу законности владения. А то, что подали поздно — это вряд ли наказуемо чем-то кроме штрафа, — рассудил я.

Однако уходить прямо сейчас было нельзя — мы ждали Тимофея. Так что мы вместе с Асей занялись приведением в порядок лавки, пострадавшей после ее ритуала. Поставили на места вещи, доотирали мел с пола, еще раз прошлись по полкам и товарам тряпкой.

В своей часовой мастерской я работал один, так что к уборке мне было не привыкать. И я не был ханжой или тираном, чтобы заставлять Асю делать всё, а самому — просто сидеть, попивая чай.

Лавке тоже было дано задание. Внимательно изучить артефакты, что настоящий Петр держал у себя на столе, и выдать мне потом отчет. Так, в относительной тишине и спокойствии мы были заняты делом, пока не звякнул дверной молоток.

Тимофей вернулся — красный, запыхавшийся, с растрёпанными волосами. В руке он сжимал маленький бархатный мешочек.

— Вот, — выдохнул он, положив мешочек на прилавок. — Борщов, старый жулик… он потребовал четыре тысячи. Четыре! Я ему отдал за три, а он — четыре! Пришлось… — он сглотнул. — Пришлось добавить последнее, что было. Теперь я совсем на мели.

Я развязал мешочек. На ладонь выкатилась жемчужина — чёрная, маленькая, размером с крупную горошину. Но «чёрная» — это было неточно. Она была тёмной, как глубокая вода ночью, с переливом, который менялся от угла: то синий, то зелёный, то что-то такое, чему я не мог подобрать названия. На ощупь — гладкая, тёплая, как и шкатулка. Не удивительно, что он решил продать ее отдельно.

Я поднёс её к гнезду. Повернул, примеряя. Жемчужина легла точно по гнезду.

[Подержи так несколько секунд, я сплавлю жемчужину обратно с артефактом, восстановлю контуры.]

Я снова ощутил, как теряю силы. Лавка тратила мою выносливость, чтобы творить чудеса.

— И зачем мне самому учиться магии, когда ты так отлично справляешься? — прошептал я с улыбкой.

[Не говорит так, милый. Я, может быть, и могу чинить то, что сломано, или использовать магию, заключенную в артефактах, как в тот раз с книгой, но даже в лучшие времена мои возможности были очень ограничены. А уж создать что-то новое я в принципе не смогу.]

— Это был просто комплимент, — еще шире улыбнулся я.

[А! Спасибо! И, кстати, готово. Теперь ее надо только активировать…]

Шкатулка ожила. Резьба на гранях налилась светом, едва заметным, золотистым. Дерево под пальцами стало чуть теплее.

И я почувствовал, как внутри шкатулки что-то шевельнулось, повернулось, и контур замкнулся.

[Накопитель активен. Контур стабилен. Резонансная ёмкость — ниже средней, но качество работы высокое. Вещь качественная, сделана с пониманием. Правда, за декор обычно не платят, когда дело касается таких прикладных артефактов. Скорее всего это было что-то вроде сувенира, вроде украшенного драгоценными камнями кинжала. Так что рыночная стоимость не будет больше двадцати или двадцати пяти тысяч, в зависимости от покупателя. Это, если что, я уже с поправкой на нынешние цены говорю.]

Я поднял взгляд на Тимофея Савельевича. Тот стоял, вцепившись в край прилавка, и смотрел на светящуюся шкатулку с неверием и жадностью.

— Она… работает? — прошептал он.

— Работает, — подтвердил я. — Сколько бы вы за него хотели?

— Три… сорок тысяч! — выдыхнул он, видимо, сам удивившись своей наглости.

Я кивнул.

— Тимофей Савельевич, — сказал я. — Эта вещь, конечно, дорогая, но даже близко не настолько, сколько вы просите. Я не возьму с вас денег за ремонт и восстановление энергетических контуров, которые вы нарушили, варварски выковыривая жемчужину из шкатулки, а также готов заплатить вам пятнадцать тысяч рублей. Но это — максимум.

Он моргнул.

— Пятнадцать?..

— Пятнадцать, — повторил я. — Это честная цена для быстрой сделки. Если хотите больше — можете поискать специализированного покупателя, но это займёт время, а вы говорили, что деньги нужны срочно.

[Можно было бы и десять. Он согласился бы и на десять.]

Мог бы. Но не хотел. Человек пришёл после трёх отказов, потратил последнее на выкуп жемчужины и стоял передо мной с дрожащими руками. Десять тысяч — это разовая экономия для лавки. Пятнадцать — это клиент, который вернётся и приведёт других.

— Пятнадцать, — выдохнул Тимофей Савельевич. Глаза у него блестели. — Да. Конечно. Да.

Я отсчитал купюры из кассы. Пятнадцать тысяч. Положил на прилавок. Он взял их, быстро пересчитал и убрал во внутренний карман.

— Спасибо, — сказал он. И я услышал в этом слове больше, чем благодарность за деньги. — Спасибо вам. Правда.

— Приходите ещё, — сказал я. — Если среди бабушкиных вещей найдётся что-то ещё, что кажется вам необычным, — несите. Не выбрасывайте.

Он кивнул, кивнул ещё раз и вышел — уже не бочком, а прямо, расправив плечи. Дверь за ним тихо закрылась.