Император Пограничья 24 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич (читать лучшие читаемые книги .txt, .fb2) 📗
Когда Объект понял, что за помощь его ожидает, он перестал говорить. Замкнулся, словно внутри захлопнулась дверь, обшитая железом. Не рассказал о себе ничего. Ни имени, ни происхождения, ни причины, по которой его тело восстанавливалось после любого повреждения. За десятилетия экспериментов, включавших процедуры, от описания которых у любого нормального человека опустошило бы желудок, Объект не произнёс ни единого слова о своём прошлом. Кричал, скрежетал зубами, однажды откусил себе язык, который регенерировал за полчаса. Молчание было абсолютным, непробиваемым, и оно раздражало Виссариона на протяжении всех этих лет, потому что механизм регенерации невозможно было понять до конца, не зная, что произошло с телом до попадания в лабораторию. Загадка, которая не давалась, и упрямый безумец, который держал ответ за стиснутыми челюстями.
За годы Гильдия перепробовала всё, что позволяла изобретательность десятков учёных и значительный опыт самого Виссариона. Расчленение: отсечённые конечности регенерировали в течение нескольких часов, каждый раз с одинаковой скоростью, без малейших признаков замедления или адаптации. Удушение: сердце останавливалось, мозг прекращал активность, тело лежало мёртвым пять, десять, пятнадцать минут, а потом грудная клетка вздрагивала, и процесс запускался снова. Яды: нейротоксины, коагулянты, алхимические составы, которые могли убить мага ранга Магистра за считаные секунды, Объект расщеплял их за считаные минуты, словно обычную воду. Некротические заклинания: живая ткань начинала отмирать, чернела, разлагалась, а затем обновлялась с той же непостижимой неизбежностью. Полное обескровливание: тело белело, сосуды сжимались, после чего откуда-то изнутри начинала поступать новая кровь, и через час гемоглобин возвращался к норме.
Механизм не укладывался ни в одну известную модель. Магический дар, как и Талант, у пленника имелись, исключительной силы, если быть честным, но дело было вовсе не в них. Аркалий успешно подавлял магическое ядро, а регенерация всё равно функционировала. Алхимия тоже отпадала: в крови не обнаруживалось следов Реликтов, зелий или стимуляторов. Виссарион лично проверял, не стоит ли за регенерацией чужое вмешательство, и собственный дар Архимагистра позволял ему утверждать с уверенностью: тело Объекта не несло на себе отпечатка чужой биомантии.
Единственная зацепка, обнаруженная на шестой год исследований, заключалась в остаточных маркерах некротической энергии, намертво вплетённых в клеточную структуру. Некроэнергия присутствовала в каждой клетке, в каждом митохондрии, в каждой молекуле ДНК, словно впечатанная в саму архитектуру организма. Тело помнило некое состояние, в котором находилось до попадания в лабораторию. Состояние, природу которого Объект отказывался раскрывать.
Именно эти маркеры привели к главному открытию.
Виссарион отвернулся от смотрового окна и направился в исследовательский блок, расположенный по центральному коридору. Охранник у двери тюремного блока провожал его равнодушным взглядом. Верховный целитель шёл ровным шагом, заложив руки за спину, и выглядел в точности так, как выглядел последние тридцать лет: зрелых лет мужчина с аристократическими чертами лица, безупречной осанкой и змеиной улыбкой, которая не затрагивала глаз. Перстни на пальцах поблёскивали в свете ламп. Три камня из пяти были не украшениями, а артефактами: два защитных и один боевой, способный испепелить живую ткань в радиусе трёх метров.
В исследовательском блоке его ждал доктор Леон Маршан. Старший исследователь детройтской лаборатории сидел за столом, заваленным бумагами и кристаллами Эссенции, и при виде Соколовского поднялся. Маршан был невысоким французом лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой и аккуратной бородкой, из тех людей, чья внешность не задерживалась в памяти. Работал здесь больше пятнадцати лет, не уступая Неклюдову в квалификации, а по надёжности превосходя его на порядок.
Маршан принадлежал к той породке учёных, которых не нужно мотивировать, контролировать и направлять. Дай ему задачу, подопытного и оборудование — через полгода он принесёт результат, о котором не додумались бы трое коллег вместе взятых. За пятнадцать лет он ни разу не спросил, зачем нужны его исследования. Его интересовало только «как».
Ни разу он не поднимал вопрос об этике экспериментов. Не из цинизма — Соколовский встречал циников и хорошо умел их использовать. Леон просто не видел этического измерения в работе, как математик не видит морали в уравнении. Регенератор для него являлся задачей, а не человеком, и именно это делало француза незаменимым
— Обновлённые результаты, — произнёс учёный, протянув ему скрижаль с данными. — Третья серия калибровочных тестов завершена. Отклонение от расчётных значений составило ноль целых три десятых процента.
Виссарион взял носитель и сел в кресло напротив. Столбцы цифр, графики, схемы рунных контуров отобразились на экране бледно-голубым свечением. Он читал данные молча, строчка за строчкой, и параллельно позволил мыслям вернуться к тому, как всё началось.
Гильдия десятилетиями изучала ткани Бездушных и ткани Объекта параллельно, как два направления одного проекта. Некротические маркеры в обоих случаях оказались похожи, родственны по структуре, но всё же не идентичны. Маршан сравнил их с диалектами одного языка, и метафора оказалась точнее, чем предполагал сам француз. Три года назад, проводя очередную серию микроскопического анализа клеточных мембран Объекта, Леон обратил внимание на микроструктуру, проявлявшуюся при определённом увеличении и специфическом магическом освещении: повторяющиеся узоры. Паттерны, как обозначил их Леон. Регулярные, повторяющиеся, слишком упорядоченные для биологического шума и слишком геометричные для случайности.
Маршан принял их за погрешность оборудования. Перепроверил. Паттерны остались. Изменил тип освещения, длину волны, интенсивность. Паттерны изменились в ответ, перестроились, приняли иную конфигурацию, оставаясь столь же регулярными.
Помехи оборудования и искажения Леон исключил после третьей перепроверки. В клеточных мембранах Объекта обнаружилась закодированная информация на уровне, который обычная магическая диагностика попросту не различала, потому, что никто прежде не знал, куда смотреть.
Пять лет ушло на расшифровку. Пять лет кропотливой, монотонной, сводящей с ума работы, в которую Маршан вгрызался с упорством гончей, вставшей на след. Паттерны оказались формулами. Магическими конструкциями, записанными не на бумаге и не в чернилах рунных кругов, а в живой ткани. Формулы описывали процесс, о котором Гильдия Целителей могла только мечтать: добычу, конденсацию и стабилизацию некроэнергии. Перевод рассеянной энергии мёртвого мира в концентрированную, пригодную для использования форму. Промышленная добыча ресурса, который превосходил кристаллы Эссенции на порядки.
Виссарион потратил месяцы на верификацию. Привлёк двоих дополнительных специалистов, посвятив их только в ту часть данных, которая требовалась для проверки. Формулы оказались внутренне непротиворечивы. Математика сходилась. Механизм аварийного прерывания был встроен в саму структуру ритуала, что говорило о продуманности, которая выходила за рамки экспериментального нащупывания. Кто бы ни создал эти формулы, он знал, что делал, и предусмотрел последствия.
Единственное необъяснённое требование, выделявшееся на фоне безупречной логики остального, касалось «стабилизатора конденсации». Для его работы необходим был непрерывный источник интенсивных… страданий.
Виссарион за годы экспериментов научился различать градации в этом вопросе с точностью сомелье, оценивающего выдержку вина. Дискомфорт — бессонная ночь на каменном полу, неприятно, но организм привыкал и переставал реагировать. Боль — выдернутый ноготь или сломанная рука; мучительно, однако энергетический отклик угасал, стоило телу приспособиться к повреждению. Страдание начиналось там, где тело разрушалось быстрее, чем успевало приспособиться: вскрытая грудная клетка, содранная кожа, раздробленные суставы, и так непрерывно, час за часом, пока жертва не прекращала кричать и не начинала выть. Обычный человек не выдерживал такого режима, потому что умирал за считаные минуты от болевого шока.
