Белый Дозор - фон Готт Алекс (бесплатные онлайн книги читаем полные версии TXT) 📗
![Белый Дозор - фон Готт Алекс (бесплатные онлайн книги читаем полные версии TXT) 📗](/uploads/posts/books/89847/89847.jpg)
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.
Белый Дозор - фон Готт Алекс (бесплатные онлайн книги читаем полные версии TXT) 📗 краткое содержание
Белый Дозор читать онлайн бесплатно
Алекс фон Готт
Белый Дозор
Часть I
Пролог
Три дня кряду лило с неба, да так сильно, что в землянке вода уже не уходила, а стояла на полу, сперва по щиколотку, а после ее стало по колено, еле вычерпали. Рогнедушка – золотко, надежа отца да матери, крепко занедужила. Сперва закашляла, мать ходила к колдуну, тот посоветовал мазать грудь девушки топленым барсучьим салом, посмотрел при том люто, что мать пришла от него сама не своя. Жил колдун в двадцати пяти верстах, обиняком, и допускал к себе того лишь, кого хотел, будто на расстоянии чуял, что от него надобно человеку. Кто шел просто так, праздности ради, позже рассказывал: «Иду, и ведь куда идти-то знаю, дорога-то одна. И вроде прошел много, осталась малость малая: на пригорок взойти, оттуда и избушку его видно. Взошел на пригорок, ан глянул – а уж в обратную сторону топаю, а избушки никакой и не видал вовсе». Не любил колдун таких, запутывал дорогу, вспять ворочал, давая понять «не суйся». Настырных же, кто вежливости не понимал, находили ломанных медведем или волками рваных, а то и вовсе пропадал человек, только и оставалось о нем, что имя, вспомненное на капище у резного лика Сварожьего за упокой души пропащей. Крут был колдун, ходил путями, простым людям неведомыми, а встречаясь с просителем, заставлял перед входом в свое жилище плюнуть три раза через правое плечо и ноги обмыть, для чего стояла перед входом полная бадья ключевой воды.
С Рогнедой было так: барсучье сало помогло, кашель пропал. Зато крепко заломило поясницу – для молодушки напасть неслыханная, и живот у нее стал пухнуть, да так сильно, что сперва подумали худое: «не нагуляла ли с кем!», но дочь только плакала и всеми богами клялась, что невинна.
– Пойду во второй раз, делать нечего. – Мать собрала в тряпичку, что оставалось в доме съестного: краюху хлеба и куриные яйца, завернула.
– И я с тобой, – увязался было отец.
– И думать забудь, – оборвала она его порыв, – сказано, не любит он мужиков! Особенно которые с бабами приходят. Он тогда ворчит сильно, может и дорогу заплести, на медведя наведет. Шуйный он совсем, лютый, Чернобогов слуга. Вот поклонюсь ему, в чем у самих нужда, так, может, даст еще что для Рогнедушки, как давеча сала мне отчинил барсучьего для нее.
– Ай, мати! – дочке стало совсем худо, корчилась на верхних полатях, где теплей, но там же и самый угар от печи. А не топить, так от сырости разбухнут ноги.
– Что, донюшка? Что с тобой, – заволновались родители, бросились к ней. – Болит? Где, покажи?
– Здесь, вот здесь, – Рогнеда дотронулась до вспухшего живота, – сил нету моих, мочушки, как болит.
– Бегу, бегу я, – засуетилась мать, – вот уже! Не оставим тебя, дитятко мое.
Она схватила свой узелок, подняв подол, прошлепала по оставшимся на земляном полу лужицам, дорогой подправила лучину, поднялась по трем, из хороших бревен сделанным ступеням и подняла сбитую из дерева крышку. Через дыру ударило солнце, яркое, светившее с умытого дождем небушка. Мать даже глаза закрыла на мгновение, так ярко резануло по глазам светом, а открыв, испугалась так, что только и смогла замычать от ужаса. Солнце накрыло черной, как сажа, тучей, а над ней самой, наполовину вылезшей из землянки, да на фоне той тучи, возвышался сам нужный ей колдун, опиравшийся на полированный, суковатый посох, окованный больше чем до половины железом и, видать, тяжеленный, словно богатырская палица. По всему было видно, что служил он ему оружием, да и сам колдун был крепок, будто матерый дуб: выше всех в племени, плечи ширины такой, что коромыслом их только и мерить, на руках жилы бычьи, такими ручищами только волков крепких душить да на медведя-шатуна выходить, силушкой его, дурня бурого, посрамить. У колдуна волосы белые, как январский снег, глаза горят, словно уголья в костре на Коло-весеннее. И не поймешь, то ли старец он, то ли молодец, до срока от мудрости своей состарившийся да снегом запорошенный.
– Куды так поспешаешь, жена? – спросил ее колдун с непривычным участием в голосе.
– К тебе, бачка-мудреный, к тебе, – затараторила мать, немного оправившись после испуга, хоть сердечко у нее еще трепетало, словно иволга в силках.
– На что же ты так наладилась-то? Я и сам всегда приду, коли надо. – Колдун отвел руку с посохом, склонился к матери. – Чаю я, дочь твоя ноне хворая?
– Страсть как хворая, твоя правда, бачка-мудреный. Вот и собиралась тебя просить подать ей отвар али еще какое дело твое, одному тебе только и ведомое по мудрости твоей, по ведовству, чтобы стало ей легче. Единое чадо она у нас, суженый у нее есть. По весне, на Ярилу, окрутиться хотели честно, при всем роде-племени.
– Не поможет тут отвар, – низким голосом молвил колдун, и послышалось матери, что где-то затянули погребальную песнь. – Пусти меня к ней, да скоро давай все делай! Знай, что у нее и дня не осталось, погодя мало по Калинову мосту в Навь уйдет, не докричишься ее тогда. А сами прочь отсюда, мне помехой напрасной не будьте. И ты, и муж твой в лес ступайте, соберите мне два подола черной бузины и воды чистой с ключа на огне взогрейте. Да шибче всё справляйте, не стойте, ровно пни! – прикрикнул он сердито на остолбеневших родителей, и те покорно бросились в сторону леса исполнять его наказ. Сам же колдун спустился в землянку, осмотрелся в убогом освещении, провел рукой над потрескивающей лучиной, и та стала ярче гореть, а в печке сами собой занялись последние, оставленные для просушки дрова. Сделалось светло, тепло и очень сухо, лужицы на полу сами собой, на глазах, высохли.
Колдун осторожно достал с полатей легонькое, высушенное страшной болезнью тело Рогнеды, положил прямо на пол, снял одежды, из-за пояса достал широкий нож, принялся копать продолговатую, величиной с тело девушки, яму. Вырыл не сильно глубокую, ровно настолько, чтобы поместилось туда тело ее вровень с землей, опустил Рогнеду в ту яму, сам встал перед ней на колени, поднял голову к низкому закопченному потолку землянки, развел в стороны руки. Еще более низким, чем прежде наказывал матери, голосом принялся читать молитву:
– Слава тебе, Мара, Нава, Жива. Слава тебе, Маета, Морока, Морена. Тебе, которая глубока, черноока, гневлива, блага, зверина, люта, огнерота, дика, прекрасна, ужасна. Которая дает зло. Которая дает смерть. Которая дарит жизнь. Которая лиходейка. Которая есть война. Которая есть жизнь. Которая мать. Которая есть порча. Которая убивает. Которая разрушает. Которая порождает страх. Которая дает надежду. Шуйной, грозоокой, той, чье имя Луна. Той, которая есть отчаянье. Колдунье над колдунами. Чье имя радость. Той, чье имя утрата. Той, что дает счастье. Тебе, Мара, жертва моя. Прими к себе в дар тело девы этой, чья душа на пути в Навь. Будь в ее теле хозяйкой. Будь повелительницей. Войди в тело ее. Исцели тело ее. Себе возьми тело ее. Мара-Мара-Мара-Ма. Мати-Мара-Мара-Ма. Гой-Мара-Мати. Гой-черная Мать, смерти Мать, Мара-Мать!
Тело Рогнеды начало слабо светиться изнутри багровым, жутким светом. Колдун, стараясь дышать реже и тише, с невероятной быстротой стал водить руками над девушкой, так, что кисти его рук исчезли из виду. Под его пассами живот девицы постепенно вернулся в свое прежнее, плоское состояние. Сосцы грудей зарделись, сами груди налились живительной полнотой, кожа из серой на глазах розовела, тело крепло, полнилось прежней силой. Казалось, будто наполняют винный мех, и он из сморщенного да было высохшего становится сызнова упругим. Колдун был весьма доволен своей работой, но губы его плотно сжались, он не проронил ни слова до тех пор, пока не увидел, что Рогнеда открыла глаза. Взгляд их был настолько ужасен, что выдержать его неподготовленному человеку было невыносимо, сердце тотчас разорвалось бы от ужаса. Колдун же поклонился, коснувшись лбом земли, прошептал:
– Да свершилось. Власть Мары, сила Мары, душа Мары в ней. Мара здесь.