День Советского Сурка 2 (СИ) - Хлебов Адам (электронные книги бесплатно txt, fb2) 📗
— Она самая, пять литров, такая кого хочешь догонит.
— Так вы на задании? — уже мягче.
— Оперативная разработка в Парке Горького, только тссс, — прикладываю палец к губам, — никому ни слова.
Мент явно мне не верит, но предпочитает не связываться. Инспектор козыряет.
— Счастливого пути. Извините за беспокойство.
— Понимаю, служба, — отвечаю, — я парканусь вот там у ограды?
— Конечно.
— И вам всего хорошего.
Поднимаю стекло. Завожу мотор, плавно, без рывка трогаюсь. Киваю головой второму, тот тоже берёт под козырёк. Они стоят у обочины, смотрят нам вслед. Я не оборачиваюсь.
Мы подъезжаем к указанному месту парковки.
— А какое у нас задание? — живо интересуется Валя с появившимися смешинками в глазах.
— Самое важное! Гулять, веселиться и наслаждаться жизнью.
— А у тебя и корочка есть? — Лариса смотрит на меня во все глаза.
Пожалуй, надо обзавестись какой-нибудь для таких случаев.
— Где-то есть, но я её редко вытаскиваю.
— Почему?
Вмешивается Валя:
— Ларис, ну ты подумай сама, у них всё секретное, не будет же он каждому встречному-поперечному своей корочкой светить.
— Ну да, — соглашается Лариса.
Мы выходим из машины и направляемся к кассам.
У главного входа воскресная очередь. Не такая огромная, как за колбасой или итальянскими сапогами, но всё же она и здесь присутствует.
Толпа в очереди живая, летняя, шумная.
Дети сидят на плечах у отцов, матери с полиэтиленовыми пакетами, которые пока заменяют рюкзаки и спортивные сумки.
В пакетах по очертаниям угадываются термосы и бутерброды. Много молодых парочек, они обнимаются или держатся за руки.
Есть отдельная каста — бабушки с вертлявыми внуками. Старушки цокают языками, постоянно делают замечания и сочувственно качают головами друг другу.
— С вас по тридцать копеек, — сообщает кассирша в окошке. — Льготных нет.
Кладу на стойку деньги.
— Сдачу возьмите, — бросает она и лезет куда-то под стойку.
Отрывает три билета — розовых, с печатями, на дешёвой бумаге, ещё раз отмечаю, что в Союзе очень многое подчинено практичности, зачем дорогая бумага, если билетики сомнут и выбросят.
Проходим через турникеты. Входим в парк.
Широкая, как проспект, аллея. Красная гравийная крошка под ногами, и этот звук — шуршащий, мягкий, особенный, неповторимый.
Только здесь, только в парке Горького тополя смыкаются над головой, и сквозь листву сочатся пятна света, дрожат, будто живые.
Настроение у людей праздничное. Парочки в предвкушении удовольствий идут быстрее и прижимаются друг к другу плотнее.
Слышно всё сразу — гул толпы, далёкий скрежет каруселей и аттракционов, через репродукторы доносятся звуки советской эстрады.
— Чтоб не пил, не курил и цветы всегда дарил, — поёт женский голос с приятной хрипотцой.
— Это Катя Семёнова, — сообщает мне Валя и тут же спрашивает, — а почему ты не показал своё удостоверение в кассе, тебе же наверняка бесплатно полагается?
— Ну, во-первых, не забывай, мы на задании, какой же я разведчик, если тут же выдам себя? А во-вторых, мы же не нищие, можем за себя заплатить. Можем же позволить?
— Эх, наверно, хорошо иметь много денег…
Мечтательно смотрит на небо Лариса.
— Не всегда хорошо.
— Это ещё почему?
— Ну как ты не понимаешь, Ларис, — Валя встревает и объясняет свою точку зрения, — при коммунизме денег совсем не будет, всё будет бесплатным. Зачем много денег, если через какое-то время ты сможешь иметь всё, что захочешь. Правильно, Лёш?
— В принципе да, но только неизвестно, когда этот коммунизм настанет, а вот пока он не настал, тебе будут завидовать, а кое-кто будет хотеть эти деньги заполучить, в итоге ты перестанешь общаться с другими людьми.
— Ну у меня никто не заполучит! Ой, смотрите, смотрите!
На лице Ларисы появляется детская улыбка, она указывает руками на аттракцион впереди.
Огромная круглая платформа, выкрашенная в жёлтый с красным, и на ней — чашки. С виду фаянсовые.
Чашки огромные, натуральные, каждая размером с маленькую ванну.
По шесть штук — белые с голубым ободком, с ручкой, как у настоящих, только ручка эта — чтобы держаться. Внутри каждой чашки — скамейка по кругу, и посередине — рукоятка типа штурвала или большого руля.
Блестящая, хромированная.
Если её крутить — чашка начинает вращаться вокруг своей оси, а платформа под ней — тоже вращается, и от этого всё вокруг сливается, и человек теряет ориентацию в пространстве.
— Чашки! Чашки! Я про них слышала! Ленка из нашего класса каталась, рассказывала, что если раскрутить до упора, то всё сливается!
— А ты чего хочешь? — я смотрю на Валю.
Она мнётся. Смотрит на чашки, на очередь, на меня.
— А это страшно?
— Нет. Это весело. Нисколько не страшно.
Она прикусывает губу, потом решается:
— Ну, пойдём.
Очередь — минут десять, не больше. Билеты — пятнадцать копеек. Стоим, и Лариса уже подпрыгивает на месте.
Заходим.
Садимся. Валя — слева от меня, Лариса — справа. Скамейка холодная, металлическая, с облупившейся краской. Штурвал посередине, поблёскивает хромом.
Лариса тут же хватает его обеими руками и начинает крутить — яростно, с азартом, как штурвал на корабле. Чашка взвизгивает, дёргается, начинает вращаться.
— Ларис! — Валя хватается за край. — Ты что творишь⁈
— Держись! — кричит Лариса, раскручивая ещё сильнее.
Платформа под нами тоже тронулась — лёгкий гул, вибрация, и вот уже весь мир за бортом чашки поплыл. Киоск с мороженым. Деревья. Очередь. Красная будка кассы. Всё это кружится, сливается, размазывается, как акварель по мокрой бумаге.
Валя цепляется в мой локоть — мёртвой хваткой, пальцы как тиски, — и в первый момент я думаю, что ей страшно.
Но потом поворачиваю голову — и вижу, что она хохочет.
Запрокинув голову, с закрытыми глазами, хохочет так, что слёзы летят, и короткие волосы разлетаются, и платье трепещется на ветру, иногда обнажая красивые ножки.
— Крути! — кричит Валя, не открывая глаз. — Крути сильнее!
Я хватаюсь за рукоятку — второй рукой, Лариса уже не справляется одна, — и мы раскручиваем чашку так, что меня самого вжимает в стенку. Валя пищит, Лариса визжит, и их голоса сливаются в один звонкий хохот.
Слышу — нет, чувствую, как вибрирует чашка, как гудит под нами платформа, как скрипит механизм, и всё это — звуки детства, парка, лета, жизни, которая не повторяется.
Платформа замедляется. Чашки перестают вращаться. Мы вываливаемся — немного взмыленные от усердного вращения, растрёпанные, девчонки в восторге.
— А это что? — Валя показывает пальцем на стоящую цепную карусель.
— Цепочки. Хотите? — спрашиваю я девчонок.
В этот момент карусель медленно трогается и начинает вращаться.
По мере нарастания скорости становятся слышны отдельные женские визги.
У некоторых женщин от ветра задираются подолы платьев и юбок. Это плюс головокружение от вращения и вызывает их тоненькие вопли и добродушный хохот зрителей.
— Да-да-да! — в один голос сообщают девчонки, — конечно хотим.
— Пошли!
Отстояв ещё одну небольшую очередь, мы садимся — каждый в своё кресло.
Валя — на первое впереди, я — на следующее, Лариса — на третье сзади.
Каждое сиденье — независимый маятник, подвешено отдельно, на четырёх цепях. Между креслами примерно расстояние в метр.
Валя хватается за цепи обеими руками, сжимает — костяшки белые. Лариса сзади — наоборот, отпускает цепь и откидывается, запрокидывает голову. Раскачивается и крутится на месте.
— Ларис, не вертись! — кричит Валя, оборачиваясь.
— Да всё нормально, — Лариса смеётся. — Здорово же!
Мимо проходит техник карусели, проверяет, пристёгнуты ли все.
Наконец карусель дёргается, качается, немного приподнимая нас над грунтом.
Мягко, можно сказать, лениво — и мы плывём. Если смотреть назад, то кажется, что именно земля медленно вращается назад.
