Холодная война (СИ) - Смирнов Роман (читать книги онлайн бесплатно полностью без сокращений txt, fb2) 📗
— Передам.
— Передайте.
Он сам собрал снимки, сложил их стопкой, переложил листами папиросной бумаги, так же аккуратно, как они лежали в конверте, и подал Лебедеву. Лебедев взял.
Уже у двери Ким его окликнул.
— Товарищ Лебедев. Сколько от их аэродрома до Пхеньяна?
Лебедев не знал точно и сказал, что не знает.
— Узнайте, — сказал Ким. — Мне надо знать, сколько у меня будет времени.
От Кима Лебедев пошёл не к себе, а к советнику по авиации, подполковнику, который сидел в том же доме на холме, этажом ниже, и занимался корейской лётной школой, где на трёх старых японских самолётах учили первых корейских пилотов. Подполковник выслушал, достал из шкафа карту, линейку и справочник, долго считал на полях карты, водя карандашом, и сказал, что если лететь прямо, через море, на крейсерской скорости, то часа четыре. Может, чуть меньше.
— А увидим мы их когда?
— Над берегом, — сказал подполковник. — Раньше нечем. Локаторов у корейцев нет, а наши стоят у Владивостока да на Хоккайдо, оттуда Корею не видно. Над берегом, товарищ полковник. А от берега до Пхеньяна им меньше часа.
Лебедев записал обе цифры.
Шифровку в Москву Лебедев писал весь день. Он изложил факты. Материалы показаны товарищу Киму лично, такого-то числа, в шесть часов утра, без свидетелей. Слова товарища Сталина переданы дословно. Товарищ Ким просит разрешения оставить материалы для ознакомления командного состава корейской армии до командира полка. Товарищ Ким просит истребительную авиацию и зенитную артиллерию для прикрытия Пхеньяна и основных пунктов. Товарищ Ким интересовался подлётным временем от аэродромов в Японии до Пхеньяна; по расчёту советника по авиации, около четырёх часов, обнаружение возможно только над побережьем.
Потом подумал и дописал отдельной строкой, своими словами:
«Считаю, что материалы произвели на товарища Кима сильное впечатление. Вывода о том, что он отказался от прежних намерений, сделать не могу. Товарищ Ким расценивает переброску как признак слабости американцев на земле».
К вечеру он отдал её шифровальщику.
Фельдъегерь проспал до полудня. Проснувшись, съел две миски супа в столовой советников и сказал повару, что такого супа не ел от самого Свердловска, потому что в Хабаровске, пока ждал самолёт, его кормили одной перловкой. Потом спросил, будет ли обратный пакет, и, узнав, что обратного пакета не будет, улетел во Владивосток с первым же самолётом, налегке, со сложенной пустой сумкой под мышкой. Снимки остались у Лебедева в железном шкафу, в конверте, в ожидании ответа из Москвы, отдавать ли их корейцам.
Глава 28
Командиров Ким собрал в субботу, в том же кабинете с высокими окнами, и собрал всех, кого можно было снять с черты на сутки, не ослабив её: командиров дивизий, начальников штабов, командира артиллерии, начальника тыла и ещё нескольких, которых Лебедев знал хуже. Человек двадцать. Стульев на всех не хватило, принесли скамьи из столовой, и командиры сидели на них плотно, плечо к плечу, в одинаковой нашей форме, с одинаково стрижеными затылками, и молчали, потому что Ким ещё не сказал, зачем позвал.
Лебедев сидел сбоку, у стены, рядом со своим переводчиком, хотя переводчик был почти не нужен: Ким говорил по-корейски медленно, и половину Лебедев давно научился понимать сам.
Ким начал не с самолётов. Он начал с того, что американцы в своём углу за весну не получили ни одного солдата пополнения, что кораблей в порту меньше, чем было осенью, и что, по донесениям разведки, офицеры у них пишут домой письма, в которых просят перевода. Командиры слушали и кивали. Это они знали и сами, это им докладывали каждую неделю, и многие, Лебедев видел, ждали, что сейчас Ким скажет главное, то, ради чего их сняли с черты.
Ким раздал снимки. Пустил по рядам, по одному, и велел каждому смотреть, сколько нужно, и передавать дальше. Снимки пошли из рук в руки, и Лебедев следил, как меняются лица. Сначала недоумение: полоса, самолёты, что тут такого. Потом, у тех, кто был постарше, кто воевал в Маньчжурии, узнавание. Командир дивизии Пак долго не передавал снимок дальше, и сосед толкнул его локтем.
— Это в Японии, — сказал Ким, когда снимки обошли всех. — На севере. Американцы их перегнали недавно, тихо. Москва узнала и прислала нам. Москва считает: эти самолёты поставили и против нас. Чтобы мы видели.
Он подождал.
— Москва говорит: если мы начнём, они полетят. И гореть будет не их угол. Гореть будет Пхеньян. И Вонсан, и Хамхын, и всё, что мы построили.
Командиры молчали. Кто-то из молодых, начальник штаба дивизии, Лебедев не помнил его фамилии, поднял руку, как в школе, и спросил, сколько их там.
— Москва не сообщила, — сказал Ким. — Много.
— Сколько им лететь до нас?
Ким посмотрел на Лебедева. Лебедев ответил, что, по подсчёту наших лётчиков, около четырёх часов, если идти прямо.
Переводчик перевёл. Начальник штаба записал в блокнот.
— Четыре часа, — повторил Ким. — Значит, у нас будет четыре часа, если мы их увидим, когда они взлетят. А мы их не увидим. Мы их увидим, когда они будут над морем. Тогда у нас будет час. Может, меньше.
Он встал, вышел из-за стола и стал ходить перед командирами, заложив руки за спину, по узкому проходу между столом и первой скамьёй.
— С понедельника роем, — сказал он. — Холм Моранбон. Там японцы начинали штольни и бросили. Расширить, продлить, чтобы влез штаб и связь.
— Кто будет рыть? — спросил инженер.
— Твой батальон. И город. По очереди, днём и ночью.
Начальник тыла спросил про склады. Склады стояли у станций, в японских пакгаузах, кучей, и Ким сказал, что кучей им больше не стоять: раскидать по долинам, под деревья, мелко, чтобы ни одного не было жалко потерять. Казармы разредить так же. А на восточном берегу, откуда эти самолёты придут, от черты до Хамхына, поставить посты, с телефоном и с ракетницей.
— Снимки размножить, — сказал Ким. — На каждый пост. Пусть смотрят, пока не будут узнавать с закрытыми глазами.
Командир артиллерии спросил, чем стрелять, если увидят.
— Москва даст пушки, — сказал Ким. — Я просил. Будут.
Он сказал это уверенно, и Лебедев, сидевший у стены, промолчал, потому что ответа из Москвы на эту просьбу ещё не было.
Совещание шло четыре часа. Начальник тыла считал, сколько нужно леса на крепь для штолен и где его взять, если в окрестностях Пхеньяна японцы за свою власть вырубили всё до кустов. Инженер спрашивал, кто даст взрывчатку. Командиры дивизий с черты спрашивали, оставлять ли людей на позициях или тоже рыть, и Ким ответил, что на черте всё остаётся как было, ни одного солдата оттуда не снимать, и что окопы там, на гребнях, есть, а теперь надо, чтобы были и здесь.
Под конец он сказал ещё одно, и сказал как будто между делом, уже собирая бумаги со стола.
— И с этого месяца учить дивизии ходить ночью. Все дивизии. Марш ночью, без огней, тридцать ли, сорок ли. Развёртывание ночью. Переправа ночью. Чтобы к осени каждый полк умел пройти за ночь столько, сколько сейчас проходит за день, и к утру исчезнуть.
Начальник штаба дивизии снова записал. Командир дивизии Пак поднял голову и посмотрел на Кима, и Ким выдержал его взгляд.
— Самолёты ночью не бомбят, — сказал Ким. — И в дождь не летают. А дожди у нас скоро.
Больше он ничего не прибавил.
Лебедев записал это у себя в блокнот, отдельно, одной строкой.
Командиры расходились по двое, по трое, обсуждая что-то вполголоса на лестнице, и скамьи уносили обратно в столовую. Лебедев задержался с переводчиком у окна, сверяя записи, и потому видел, что Пак не ушёл. Он стоял у двери, держа фуражку в здоровой руке, и ждал, пока выйдут остальные.
Когда в кабинете остались только они четверо, Пак подошёл к столу. Сказал он немного, по-корейски, негромко, и смотрел при этом не на Кима, а на карту за его спиной. Лебедев понял из сказанного, может быть, треть. Слово «окопы» понял. Слово «ночь» понял. И ещё одно, которое корейские командиры на разборах говорили часто и которое переводчик всегда переводил как «вперёд».