Люди или животные? [Естественные животные] - Веркор (книги серии онлайн txt) 📗
Джентльмен признал, что действительно, с высшей точки зрения, ему это совершенно безразлично. На каждом шагу натыкаешься на несправедливости, и единственное, на что можно рассчитывать, — это сократить их до минимума. А для того существуют законы, традиции, обычаи, установившиеся порядки. Главное — умело их применять. И поскольку мы не в силах точно установить, что такое справедливость и что такое несправедливость, не так уж важно, будут ли законы чуточку лучше или чуточку хуже.
Джентльмен-фермер заметил, что, хотя мысль эта, конечно, спорная, лично он склонён её принять. Однако он спросил у своего коллеги, может ли тот дать точное определение Искусству. Коль скоро, по его мнению. Искусство определяет Человека, надо раньше определить, что такое Искусство.
Джентльмен в накрахмаленных манжетах ответил, что Искусство не нуждается ни в каких определениях, ибо оно единственное в своём роде проявление, распознаваемое каждым с первого взгляда.
Джентльмен-фермер возразил, что в таком случае и Человек не нуждается в особом определении, ибо он тоже принадлежит к единственному в своём роде биологическому виду, распознаваемому каждым с первого взгляда.
Джентльмен в накрахмаленных манжетах ответил, что как раз об этом он и говорил.
Тут сэр Кеннет Саммер напомнил присутствующим, что комиссия собралась не для того, чтобы установить, что Человек не нуждается в особом определении, а для того, чтобы попытаться найти это определение.
Он отметил, что первое заседание, возможно, и не принесло ощутимых результатов, но тем не менее позволило сопоставить весьма интересные точки зрения.
На этом заседание закрылось.
После следующего заседания члены комиссии выходили из зала уже не в столь спокойном состоянии духа. Холёные усы джентльмена в манжетах не смогли скрыть кислой улыбки, кривившей уголки его тонких губ. Старейшина был бледен, щеки его нервически подёргивались. И уж не слезы ли блестели за толстыми очками маленькой квакерши? Крупные капли пота выступили на лбу джентльмена-фермера, а полковник Стренг нетерпеливо покусывал свои роскошные белые усы. Церемонно раскланявшись друг с другом, члены комиссии удалились, оставив председателя сэра Кеннета Саммера наедине с сэром Артуром, и тут сэр Кеннет не без тревоги признался судье:
— По-моему, сегодня мы сделали ещё меньше, чем в прошлый раз.
Сэр Артур ответил, что и у него сложилось такое же впечатление.
Тогда сэр Кеннет сказал, что его беспокоит мысль, возможно ли вообще при столь непримиримых взглядах членов комиссии прийти к…
Сэр Артур возразил, что он лично не считает их точки зрения столь уж непримиримыми, как это может показаться на первый взгляд.
Сэр Кеннет ответил, что, если даже это мнение несколько оптимистично, он все-таки рад был его выслушать, и в голосе его прозвучало явное облегчение. Хотя, добавил он, он не совсем ясно себе представляет…
— В сущности, — заметил тут сэр Артур, — это весьма отрадный признак.
— Что?.. Что я не могу себе ясно представить?
— Да нет, нет! То, что эти взгляды кажутся несовместимыми.
— Весьма отрадный признак?
— Конечно. Если бы среди членов комиссии царило единодушие, они бы в два счета состряпали определение. Неужели, по-вашему, такое определение могло бы быть приемлемым?
— А почему бы и нет? Время тут вряд ли поможет.
— Не спорю. Но определение человека, данное дюжиной британских подданных, незамедлительно пришедших к соглашению, имеет, на мой взгляд, слишком много шансов оказаться определением человека англосаксонской расы. А от нас не этого ждут.
— Черт возьми, а ведь вы правы.
— Тогда как уже сами расхождения во взглядах ваших уважаемых коллег приведут к тому, что члены комиссии — пусть в ходе бурных споров, отбросив все, что их разделяет, — оставят в конечном счёте лишь то скрытое зерно, то общее, что есть во всех этих концепциях.
— Ваша правда.
— Главное, наберитесь терпения.
— Да… да… боюсь только, терпения-то мне и не хватит.
И действительно, сэр Кеннет не отличался особым терпением.
А потому постепенно, от заседания к заседанию, роли их менялись. Все чаще и чаще во время дискуссий сэр Кеннет прибегал к помощи сэра Артура. И вскоре с общего согласия сэр Артур стал фактически руководить работой комиссии.
Как раз в это время леди Дрейпер познакомилась с Френсис. Однажды старая леди сказала своей племяннице:
— А ты ловко прячешь свою подопечную.
Леди Дрейпер знала, что слова её попадут в цель.
— Уж кто-кто, а Френсис не нуждается в опеке! — вскипела племянница.
— Тогда почему же ты её прячешь? — продолжала тётка.
— Я её вовсе не прячу, но я решила… А разве это удобно? — спросила она.
— Что именно?
— Ну, хотя бы привести её сюда… Дядя Артур судил её мужа и, может быть, будет судить его опять… Вот я и спрашиваю, удобно ли…
— Но при чем тут я?
— Как «при чем»?
— Разве я буду судить этого простофилю, её мужа?
— Нет, но все-таки…
— Так приведи её завтра к чаю.
Прежде чем принять предложение, Френсис побывала в тюрьме у Дуга и посоветовалась с ним. Почему она вдруг понадобилась этой старой даме?
— Непременно пойди, — сказал Дуг. — Ясно, Дрейпер не будет меня судить. Будь у него хоть малейшее сомнение на сей счёт, он не согласился бы участвовать в работе комиссии Саммера. Непременно пойди! — повторил он, вдруг воодушевляясь. — Много бы я отдал, лишь бы узнать, что думает Дрейпер, что происходит в комиссии и что из всего этого получится!
Через разделяющую их решётку Френсис молча смотрела на мужа. Потом прошептала:
— Это ужасно, любимый, но я не смею сказать тебе, о чем я думаю.
— Френсис?.. Но почему же, бог мой?
— Потому… потому что… во мне происходит такая борьба!.. Я прихожу в ужас от собственных мыслей. Да, да, в ужас! Я больна от них. И все-таки не могу не думать.
— Френсис, я никогда не видел тебя в таком состоянии. Что с тобой? Ты от меня что-то скрываешь?
Френсис совсем по-детски задорно тряхнула светлыми пушистыми волосами. И так же по-детски задорно посмотрела на Дуга блестящими, полными слез глазами.
— Ты, наверное, так же запиралась перед отцом, когда в детстве лгала ему, — ласково пошутил Дуг.
Она засмеялась, но по напудренному носику скатилась слезинка.
— Мне стыдно самой себя, — призналась она.
Дуг не настаивал. Он смотрел на неё, и в его улыбке Френсис прочла такую доверчивую нежность, что вслед за первой скатилась вторая слеза. И, шмыгнув носом, как маленькая девочка, она удержала третью. И снова засмеялась:
— Тебя это забавляет, но если бы ты только знал…
— Что же, — сказал Дуг, — я сейчас узнаю.
И все-таки она никак не могла решиться.
— Я вовсе не такая сильная, как ты считаешь, — сказала она наконец.
— Нет, сильная!
— Да… но не такая, как ты считаешь.
— Ну полно, — успокоил её Дуг.
Она смотрела на него через разделяющую их решётку. Она смотрела на него. Она смотрела на его доброе, чуть побледневшее лицо под шапкой рыжеватых волос.
— Нет, не могу, — проговорила она с душераздирающим вздохом. — Это так… так не к месту!
— Но тебе будет ещё тяжелее, если ты не скажешь мне.
— Конечно.
— Тогда я сам скажу тебе, в чем дело, — промолвил Дуг.
Она открыла глаза и рот, совсем как золотая рыбка в аквариуме.
— Ты перестала верить в мою правоту, — очень серьёзно сказал он.
— Что ты говоришь! — закричала Френсис.
Обеими руками она схватилась за решётку, словно собиралась вырвать её.
— Не смей, никогда не смей так думать. О Дуг, обещай мне… Никогда! — снова крикнула она.
— От всего сердца обещаю, — сказал Дуг со вздохом облегчения. — Никогда!
— Ты знаешь, я всегда буду по-прежнему тебя любить и восхищаться тобой, что бы ни случилось, даже если они захотят… если только… они посмеют… утверждать, что ты… Я своими руками сплету шёлковую лестницу, — сказала она, улыбаясь, — и передам её тебе в пироге. Я убегу вместе с тобой. Спрячу тебя в пещере. Я смогу пойти даже на убийство, лишь бы защитить тебя… Ты ведь это знаешь?