Речной Князь 8 (СИ) - "Afael" (книги без регистрации полные версии txt, fb2) 📗
— Батюшка, доложить… Мытный двор в щепу весь. Взвоз разбит, городни лежат, у пристани мостков не стало. На посаде две кровли пробило да овин завалило. А людей… — он развёл руками, будто сам себе не верил. — Людей никого не зацепило, батюшка. Ни единого. Старый Ждан только ногу зашиб, с лестницы сверзился.
— По берегу бьёт, — сказал Гриня. — Берег себе чистит. Людей ему покуда не надо, люди после пойдут.
Сказал твёрдо, воеводским голосом, и Сбыслав закивал, успокоился, побежал дальше. А у самого Грини от собственных слов осталась на языке горечь. Складно выходило, ладно выходило, одно не сходилось. Чистят берег перед высадкой, когда высадка вот-вот. А её не было. Всё яснее Гриня чуял, что глядит не туда.
С пороковых ям скатился Василько. Молодой князь был страшен: без шапки, волосы слиплись на лбу, рукав разодран до плеча, глаза бешеные.
— Своротили дальний, Гриня! Три камня кинули! — он хватал ртом воздух не от бега, от бессильной ярости. — По самой вспышке клали, с упреждением! Впустую! Камни воду глушат, а ему хоть бы хны! Он стрельнет — и на вёслах в тень уходит, понимаешь⁈ Мы слепые, по вчерашнему месту бьём, а он по реке в потёмках гуляет, как у себя в горнице! Дай мне лодки! Две лодки с охотниками, я к нему под борт тихой сапой подойду, я его топорами…
— Остынь.
— Гриня!..
— Остынь, княже, — Гриня взял его за плечо и подержал, пока молодой не перестал рваться. — Под Устьем Глебова плотина была из кораблей, цепями скованная. Где та плотина? Он её ночью сжёг, с воды. На воде его не взять ни днём, ни ночью, ни лодкой, ни пороком. На воде он хозяин, и чем раньше ты это себе скажешь, тем дольше проживёшь.
— Так что ж нам, стоять да глядеть⁈
— Думать, — сказал Гриня.
И он думал. Стоял на нижней стене, над своей бесполезной засекой, над пристрелянным бережком, на который никто не высаживался, и перебирал эту ночь по зёрнышку, как гнилое жито. Гром гремит так, что в Яру, поди, слыхать, а торопиться ему некуда. Гром зовёт глядеть на реку, весь город собрал на речную стену, вот они стоят, все до единого, и глядят на воду. Все. До единого.
А про наказ Сбыславу в этой кутерьме и забыли. На полуночной стороне, у лесных ворот, сейчас никого, кроме сонной воротной стражи.
Он поймал эту мысль за хвост и уже не отпустил. Рыбаки. Пять седмиц… нет, боле, Линь с Окунем сгинули в верхах, искали град по протокам и не нашли. Мёртвый котёл, сказал Линь, хода нет. А грамотка писала, град есть. Есть, да не там, куда нос пролезает. Гриня тогда сам послал их в нижнее колено, снизу, и снизу они не вернулись тоже. Он всё искал этот град по воде, вверх по воде, вниз по воде, потому что по-другому на реке не бывает. Корабли ходят водой. Войско ходит водой. А пешему с той стороны хода нет, там мшара на день пути, и мшаре этой Глотка верила испокон.
Только ведь и по ночной реке никто не ходит, подумал Гриня. Испокон не ходит. А этот ходит.
Холод пошёл у него от загривка вниз, как вода за ворот.
— Василько, — голос у него сел, и молодой разом перестал дышать. — Бери полсотни. Ступай к тыльным воротам, подымись на вышку и гляди на гребень, в лес гляди, на полуночь. Ворота проверь, засовы, и чтоб ни одна душа их без меня не отворяла. Ступай бегом.
— Думаешь, оттуда?.. Там же топь, Гриня.
— Топь, — согласился Гриня. — И рыбаки мои в той стороне сгинули, и разъезд мой нынче в той стороне сгинул, и сиделец мой с той стороны огня не кажет. Больно людно для топи, княже. Беги.
Василько сорвался с места. Гриня смотрел с высоты, как он бежит через двор наискось, как от стены отлепляются и падают следом его полсотни, как чёрный ручей людей течёт мимо погребов, мимо ревущего хлева, туда, к дальней, к тыльной, к спящей стене.
И тут он понял. Не умом даже, нутром, как понимал всю жизнь только самое страшное. Гром с реки не готовил высадку. Высадка уже шла. Она шла давно, в тишине, посуху, и пропавшие дозоры были её следом, а гром гремел для того, чтобы всё живое в крепости стояло сейчас здесь, на речной стене, спиной к лесу.
— ВАСИЛЬКО-О-О!!! — заревел Гриня через весь двор, срывая глотку. — К ВОРОТАМ НЕ…
Договорить ему не дал свет.
Он плеснул сзади — из-за тыльного вала, со стороны безмолвной суши. Короткий, багрово-белый, во всю ширину неба.
На один бесконечный миг ночь исчезла. Вспышка вырвала из темноты побелевшие брёвна речной стены и сотню чёрных, как уголь, человеческих теней на них. Среди них лежала и собственная тень Грини — длинная, нелепая, с занесённой рукой. Они все до единого смотрели на воду. Вся крепость стояла к этому свету спиной.
Мир замер в выбеленной тишине.
А в следующий миг из чёрного леса, из гиблой топи, ударили два грома. В упор.
Речная пальба впереди показалась комариным писком. Тугая воздушная оплеуха ударила по ушам, а следом снизу, от тыльного вала, донёсся страшный, сухой треск. Дубовые створы ворот не выдержали двойного удара — их просто выломало и вбило внутрь двора вместе с обломками бруса, вырванными с мясом петлями и тучей белой щепы.
На звоннице сиротливо звякнул колокол.
Гриня стоял на речной стене, на самом дальнем от беды краю своей крепости, и в звенящей голове билась только одна мысль. Он строил щит от того, что придёт по воде.
А война пришла посуху.
Глава 12
Четверо суток мы молчали. Шёпот, пальцы у губ, совиный переклик в тумане. Четверо суток я не слышал собственного голоса, и он лежал во мне, туго свёрнутый, как якорный канат.
Над плёсом в десятый раз глухо ухнул Хвощ. И я поднялся из ольховника во весь рост.
Чёрная туша Глотки лежала за вырубкой, развёрнутая к нам беззащитным хребтом. Я читал её по звукам. Набат захлебнулся — значит, страх сбили, воевода взял дружину в кулак. Огни во дворе погасли до последней лучины. Тяжёлый топот сапог стёк к речному заборолу и там затих. Порок хлопнул тетивой, швырнув камень в пустую воду — раз, другой. Всё. Все глаза, все луки, вся их ярость сейчас там, на речной стене.
Они дозрели.
Я сорвал с подбородка мокрую тряпицу, полной грудью хватанул сырого ночного воздуха и выпустил голос на волю:
— АРТИЛЛЕРИЯ-Я-Я!!!
Крик ударил над вырубкой, как набатный колокол. Меня самого качнуло от собственной глотки — четыре дня болотной немоты вылетели из нутра одним рыком.
И лес вокруг меня наполнился движением.
Кусты ольхи рухнули наземь под сапогами расчётов, открывая два тусклых, голодных жерла. Рядом, в двух шагах, поднялся из травы Гостомысл — седые космы из-под ремня, на чёрном от сажи лице скалится кривой, намалёванный череп. По левую руку встал Волк, проверяя сети. За спиной по-медвежьи заворчал Бурилом, перехватывая топор, и по всей дуге ольховника из-под травяных накидок начали подниматься белые, безглазые хари. Сотня с лишним мертвецов, пришедших за чужими душами.
— К бою — ТОВСЬ!!!
У стволов закипела короткая, бешеная работа. Ни суеты, ни лишнего вздоха — чистая механика, вбитая до кровавых мозолей.
— Третий — готов! — голос Креня проскрежетал, как железо по камню. Он стоял вполоборота, широко расставив ноги, с дымящимся фитилём на палке.
— Четвёртый — готов! — молчун Гвоздь заорал так, что на затылке вздыбились волосы, а мелкий Сверчок за его спиной уже прижимал к груди следующий картуз, блестя глазищами из чёрной копоти.
Я смотрел через сто шагов пустой вырубки на тыльные ворота. За ними, во дворе, наконец-то опомнились — оттуда нёсся чей-то сорванный, отчаянный крик, мелькнул свет, застучали десятки сапог. Бежали к воротам.
Поздно, родные. Надо было вчера.
— По воротам!.. — я поднял руку, задерживая дыхание вместе с обоими расчётами. — БЕЙ!!!
Крень и Гвоздь ткнули огнём в затравки.
Ночь разорвало в клочья.
Две пушки рявкнули слитно, словно кувалда, со всего маху вбитая в грудь. Земля под подошвами вздрогнула и ушла назад. Ослепительно-белый, с багровым брюхом огонь плеснул из стволов, вырывая из тьмы оскаленные черепа моих парней и клубы порохового дыма. Тугая воздушная волна ударила по ушам, срывая с ольхи лист, пушки с визгом откатились, врываясь хоботами в дёрн, а там, впереди, дубовые створы ворот просто испарились в туче белой щепы и вырванного с мясом бруса.