Речной Князь 8 (СИ) - "Afael" (книги без регистрации полные версии txt, fb2) 📗
Мы легли в траву и стали ждать. Это оказалось самым трудным за всю ночь, лежать и ждать, когда у тебя за спиной идёт войско, потому что время ожидания крадёт у ночи темноту. Кряж ждал спокойно, по-охотничьи, он-то знал, за чем мы ждём. Дозорных он пас весь день и выучил их привычки лучше, чем их десятник.
Привычка не подвела. Дозорный завозился наверху, закряхтел, слез по сучьям вниз и отошёл от ветлы на десяток шагов, до ветру. Назад к ветле он не вернулся. Трава у его ног поднялась, обняла его, подержала и бережно, без единого звука уложила. Когда я подошёл, он уже лежал увязанный, с кляпом, и таращился на травяные горбы вокруг себя с таким ужасом, что мне стало его жалко. Мужик честно сидел на дереве, честно глядел в ночь. Против леших его службе выучки не дали.
Рог с его пояса я снял и повесил на свой. Кряж поглядел на это дело, хмыкнул и показал рукой вдоль тропы, туда, где над перешейком плыла низкая сырая мгла.
Настало время заняться другими дозорами.
Первый обход мы услышали раньше, чем увидели. Двое шли с факелом, и огонёк качался через весь перешеек, как бакен на тёмной воде. Я лежал в стороне от тропы, под кустом, и слушал, как шаги подходят ближе. Вместе с шагами подошёл разговор.
— … утопли они, говорю тебе, — бубнил молодой сонный голос. — Куда там Линь денется. Понесло в большую воду, перевернуло, вот и весь сказ. А мы из-за них который день без продыху ходим.
— Воеводе виднее, — отвечал второй, постарше. — Он зря не гоняет. Ничего, недолго осталось. Завтра наши вверх по рукаву пойдут, поищут. Сходят, воротятся, заживём по-старому.
Завтра. Вверх по рукаву. Я лежал под кустом и мысленно поклонился Грине. Толковый мужик держал крепость, всё делал правильно, всё вовремя. Опоздай мы на день, его отряд встретил бы нас посреди мшары. Но мы не опоздали.
Факел проплыл мимо и пошёл дальше, к ветле. А за спинами дозорных поднялась трава.
Два горба выросли с обочин без шороха, и пошли следом, шаг в шаг, вися у дозорных на самых плечах. Ещё два встали впереди, где тропа ныряла в ольховый куст. Молодой так и не понял ничего до самого конца, его взяли сзади в четыре руки, смяли, уложили, он только мыкнул в ладонь. Старший оказался ловчее. Он успел развернуться, бросил факел и рванул из-за пояса топорик, но травяной горб уже летел ему в ноги, второй в грудь, и накрыли его грамотно. Факел не долетел до земли. Чья-то рука поймала его на лету и только тогда затушила.
Вся работа заняла три моих вздоха.
Когда я подошёл, оба сидели спина к спине, увязанные, с кляпами, и смотрели на обступившие их травяные горбы. В глазах у старшего был не страх даже, а большая мужицкая обида. Люди ходят с огнём в ночь, чтобы их было видно издали. А тут из родной травы встало невесть что и спеленало, и крикнуть не дало, и даже факел отняло без уважения.
Второй обход взяли на том конце перешейка, без меня. Оттуда дважды прокричала сова, выждала и крикнула в третий раз. Кряж, лежавший рядом, шевельнулся.
— Всё, Кормчий. Спеленали.
Я только кивнул, раздумывая над тем, что нам нужно побыстрее перебросить силы, пока наших дозорных не хватились.
Кряж просигналил нашим совой и в темноте, тронулась колонна.
Полтораста человек с гаком прошли перешеек так, что я ни разу не поморщился. Десятки текли один за другим, след в след. Я стоял у тропы, считал и поглядывал по сторонам, прикидывая время. Пока что мы укладывались.
Пушки пустили последними. Здесь, на сухом берегу, они покатились легко, обмотанные спицы молчали, только колёса мягко давили песчаную землю. Расчёты вели их на руках, удерживая на укатанной тропе.
К городу подобрались в самый глухой час. Пахло уже не мшарой, а жильём, дымом из остывающих труб, хлевом.
Пушки встали в ольховнике, против ворот, на короткой прямой наводке. Кусты перед стволами мы не тронули, пусть стоят, живые кусты надёжнее любой присыпки. Повалить их дело одного мига, когда придёт час. Крень лёг у своего колеса. Гвоздь у своего. Расчёты вжались в землю, и ночь спрятала их.
Я обошёл позицию последним. Строй лежал подковой от Волка на левом краю до Бурилома на правом и у каждого на груди, в сухом кармане у сердца, ждал своего часа маленький огонь. Больше делать было нечего. Всё, что можно было придумать, мы придумали. Всё, что можно было пройти, прошли.
Я лёг рядом с Гостомыслом, достал из мешка малый горшочек и принялся рисовать на роже белой краской. Вёл пальцем по памяти, поверх сажи. Провалы глазниц. Треугольник на месте носа. Длинные зубы от уха до уха, через обе щеки.
Старик покосился на меня раз, другой. Потом повернулся всем телом и долго смотрел, и борода его в темноте шевелилась, будто он молился или ругался, я не разобрал.
— Свят, свят… — выдохнул он наконец. — Это на кой же ляд, парень?
— А ты глянь на меня и скажи, что видишь.
Он глянул. Крякнул. Отодвинулся на пол-локтя.
— Смерть вижу.
— Вот и они увидят, — я передал горшочек дальше, по цепи, и услышал, как справа тихо заржал Гнус, принимаясь за Бесову рожу. — Ворота вынесет гром, воевода. А людей выносит страх. Пушек у меня две, а страху — на всю крепость хватит. Грех таким добром не пользоваться.
Гостомысл помолчал. Потом вдруг хмыкнул, протянул руку и взял горшочек у соседа.
— Дай-кась. Уж коли идти в пекло, так хоть рожей по форме.
По подкове строя полз тихий шорох и сдавленные смешки. Войско рисовало себе лица. Я лежал, смотрел на чёрную гладь за стрелкой и ждал грома.
Глава 11
Ночами Гриня теперь спал плохо, а в эту ночь не ложился вовсе.
Он шёл по заборолу речной стены медленно, по-хозяйски, трогая ладонью верхи городен. Ночь стояла глухая, беззвёздная, река внизу лежала чёрная, как дёготь, и ни огонька не было на всей воде, вешки сняли с вечера, как снимали теперь каждый день. Где-то под кручей ворочалась на цепи досмотровая лодья. У пороковых ям горели укрытые угли, при каждом пороке дремала вполглаза своя обслуга. Крепость спала вполуха последние дни.
У третьей ямы он нашёл Василько.
Молодой князь сидел на валу, завернувшись в вотолу, и глядел на чёрную реку. Приехал он ещё засветло, будто бы глянуть, как перекладывали дальний порок, и вот опять застрял до ночи. Гриня уже не удивлялся. Из всех троих князей этот один ночевал при крепости чаще, чем дома.
— Не спишь, княже.
— Не спится, — Василько подвинулся, давая место. — Сядь, Гриня. Скажи мне, старый, только честно. Сколько уже ночей ты вот так ходишь?
— Сколько надо, столько хожу.
— Пятую ночь, я считал, — молодой помолчал. — Дядья мои спят. Борис, поди, десятый сон про свои лари глядит. А мы с тобой сидим тут, как два сыча, и караулим не знамо что. Может, они правы, а? Может, утопли твои рыбаки, и вся недолга?
Гриня не ответил сразу. Он и сам гонял эту мысль, как собака блоху, пятый день подряд.
— Лодка новая, крепкая, — сказал он наконец. — Линь на воде сызмальства. Шли они крадучись, малой протокой, тише их не ходит никто. Утопнуть все пятеро разом могли, спорить не стану, река есть река. Только вот что мне душу точит, княже. Я ведь им седмицу сроку клал, с запасом клал. Седмица вышла, да ещё пять ден сверху. И за все эти дни ни лодки, ни щепки от лодки, ни слуха. Мёртвые, они ведь тоже след оставляют. А тут чисто. Так чисто бывает, когда прибрал кто.
— Окунь с ними был, — тихо сказал Василько.
— Был, — Гриня поглядел на чёрную воду. Вот это и была самая больная его заноза, больнее всех прочих. Линя жалко, мужиков жалко, а Окуня не хватало. Один человек на всю Глотку видал гром вблизи и живым ушёл, один умел рассказать про него без воя и без креста, и этого человека Гриня сам, своей рукой, посадил в лодку и услал в самую пасть. — Ништо. Завтра по свету полсотни пойдёт вверх, берегом и водой. Уговор с князьями есть. Пройдут протоку всю, до котла. Найдут хоть обломок, хоть кострище, хоть след на песке. Тогда и знать будем.
— Я с ними пойду.