Тайна на дне колодца - Носов Николай Николаевич (читаем книги онлайн TXT) 📗
— Это он, — сказал Виктор.
Я почувствовал, что совершил оплошность, сболтнув то, что Виктор мог и не знать о своем знакомце. Боясь, как бы не сделать и еще глупость, я сказал:
— А хорошо получится, если я вдруг приду? Такая встреча может быть для него неприятна.
— Вся эта история ему дорого обошлась, — сказал Виктор. — В конце концов он вырос честным человеком, но в нем живет чувство вины и какая-то неуверенность в себе. Хотелось бы, чтоб он убедился, что его детской ошибке сейчас значения уже никто не придает, что все это осталось в прошлом. Когда его мать узнала, что мы вместе учимся, то просила затащить тебя к ним. Она, кажется, знает твоего отца и тебя, кажется, где-то видала.
Мы поднялись на второй этаж и очутились в квартире, напоминавшей нашу бывшую квартиру на Марино-Благовещенской улице, но более обжитую, где каждая вещь как бы срослась со стенами и что-то говорила о ее хозяевах. Я был до крайности удивлен, как мало могло измениться лицо восьмилетнего мальчишки, превратившегося в долговязого худощавого юношу, или, вернее было бы сказать, молодого человека. Хотя прошло больше десятка лет, я его сразу узнал. Тот же непокорный вихор на лбу. Те же светлые, почти неприметные на лице брови. Открытый взгляд приветливых серых глаз и робкая, привычная, словно застывшая на губах улыбка. Непривычны были только его большие, подвижные, как у музыканта, руки и острые, худые коленки, обрисовывавшиеся под материей брюк, когда он сидел на низком кресле.
Разговор завязался так, будто мы расстались только вчера. Я расспрашивал о морях и странах, где ему пришлось побывать. Он рассказывал скромно, без того превосходства, которое встречается у “старых морских волков” перед сухопутной крысой вроде меня, которая знает море только по учебнику географии да по романам Жюля Верна. Я спросил, что он делает сейчас. Он сказал, что работает кочегаром на паровозе, в море уходить не собирается, так как хочет поступить на рабфак, но побаивается, что не одолеет алгебры.
Я ответил, что бояться нечего, так как я задумал снять учебный фильм: “Пять уроков алгебры для отстающих или непонимающих”.
— Так это еще жди, когда ты снимешь, — ответил он.
— Ждать не надо. Я тебе расскажу содержание, и ты все поймешь.
В это время в комнату вошла женщина. Мне показалось, что я ее уже где-то видел. Виктор сказал:
— Мария Гавриловна, это Коля Носов.
Приветливо улыбнувшись и протянув мне руку, она сказала:
— Мы, кажется, с Николаем Николаевичем уже немножко знакомы. Вы помните?..
— Я помню чудное мгновенье, — ответил я, сразу вспомнив обстоятельства нашей встречи, как только услышал ее голос.
А обстоятельства были такие. Я смотрел концерт из-за кулис, куда меня привел отец лет десять назад. На сцене артист, которому я от души желал провалиться под пол, старательно исполнял романс Глинки на слова Пушкина “Я помню чудное мгновенье…”. В это время в противоположной кулисе появилась молодая красивая женщина… та, которая сейчас стояла передо мной. Услыхав мой ответ, она залилась счастливым смехом и сказала:
— Я вижу, вы точно помните. А я правда была тогда хороша собой?
— Вы и сейчас не хуже, — ответил я.
— Вы дамский угодник! — продолжая смеяться, сказала она. — А тогда смотрели на меня волчонком. Вы были такой хорошенький маленький гимназистик, и мне так хотелось приласкать вас!
Она ласково взъерошила волосы на голове Женьки, сидевшего в кресле и со своей застывшей улыбкой слушавшего наш разговор. Мне вспомнилось легкое прикосновение ее теплой ладошки к моей макушке. Тогда. Там. За кулисами.
— Вы зачем смотрели на меня волчонком? — строго спросила она.
— Я вас принял за артистку, — ответил я. — А я с тех пор, как был малышом, очень боялся артисток, потому что, как только попадался им на глаза, они тотчас бросались меня целовать.
— Но теперь вы уже не боитесь артисток? — спросила она.
— Теперь не боюсь, но теперь они почему-то уже не бросаются целовать меня.
Этот ответ насмешил всех, а меня самого, как это случается с некоторыми остряками, больше всех.
Она сказала:
— Вы, я вижу, как и прежде, любите посмеяться. Тогда вы, кажется, чуть не упали от смеха со стула у нас на представлении.
— Вы наговариваете на меня, Мария Гавриловна. Я не чуть не упал, а просто свалился со стула на пол.
Она позвала нас пить чай. За столом спросила о моем отце. Я сказал, что у отца дела плохи. С тех пор как распался квартет, он играет со своим приятелем в кабачке.
Главная же беда — пьет.
— Что пьет? — спросил Женька.
— Ну, не чай, конечно, — развел я руками.
— Это я понял. Я в том смысле спрашиваю, водку пьет или легкие вина.
— Пьет водку и от легких вин не отказывается. Это зависит от того, чем угостят захмелевшие посетители. А у них страсть: как только напьются, сейчас же музыканта угостить.
— Да, это нехорошее для него место, — сказала Мария Гавриловна.
— А куда он пойдет? В драматические актеры не годится. Петь не может.
— Почему петь не может? — спросил Женя.
— Чтоб петь, надо голос иметь, — говорю.
— Как же он пел в квартете?
— Так квартет как строится, — начал объяснение я. — Там четыре голоса: первый тенор, второй тенор, баритон и бас. Первый тенор, баритон и бас могут выступать соло. Это красивые голоса. А у него второй тенор. Что называется, ни два, ни полтора. Высокие ноты, как первый тенор, он брать не может, низкие ноты, как баритон, тоже не может. В квартете партию второго тенора он может вести, а для сольного выступления не годится. Петь, конечно, можно, только слушать нельзя.
— А что он до этого делал?
— По-моему, он всю жизнь пел да на гармошке играл. Правда, одно время работал на железной дороге. Зимой лопаты делал, но это ему не нравилось. Летом кочегаром на паровозе ездил. Это, кажется, ему было больше по душе.
— Почему же сейчас на паровоз не идет?
— Сейчас, говорит, безработица.
— Какая безработица? — махнул рукой Женя. — Сейчас транспорт развивается. Мы закупаем паровозы в Швеции. Получаем новые сормовские паровозы. В депо требуются кочегары, машинисты, помощники машинистов.
— Хорошо, что ты сказал. Надо будет сказать ему, — ответил я.
— Мамуся, — обратился Женя к матери, — Коля собирается снять научную кинокартину “Алгебра в два счета для дураков”. Он поможет мне одолеть эту науку.
— А вы хорошо учились по алгебре в школе? — спросила Мария Гавриловна.
— Хуже некуда! — ответил я. — Но это как раз и ценно, потому что я теперь знаю, на чем обычно спотыкаются изучающие этот предмет. А вообще — это не наука, а, как говорил Манилов Чичикову, в некотором роде совершенная дрянь, чепуха, выдуманная, чтоб пугать маленьких детей. А взрослому человеку надо только растолковать, в чем секрет фокуса, глядишь — и самого фокуса нет: просто ловкость рук, мыльный пузырь, просто фу-фу, как говорил Чичиков.
— Это ты уж загнул, — сказал Виктор. — Про мыльный пузырь Чичиков не говорил.
— Но про фу-фу говорил?
— Про фу-фу говорил. Это точно, — согласился Виктор. — И еще он говорил: “Какой же русский не любит быстрой еды?”
Этой шуткой он до слез рассмешил Марию Гавриловну, которая только и делала, что подсовывала нам чего-нибудь поесть, и, казалось, была очень довольна, что мы с Виктором уписывали все с истинно студенческим аппетитом.
О многом мы болтали в тот вечер. Прощаясь, Мария Гавриловна просила нас с Виктором приходить. И это была не просто вежливость.
Я возвращался в студенческое общежитие, где тогда жил, и у меня было такое чувство, словно я возвращаюсь из своего прошлого, из своего детства, куда так неожиданно для себя вдруг попал.
Обычно по субботам я приезжал на воскресенье домой. И не только для того, чтобы побыть с родными, но и, как говорится, в рассуждении, чего бы покушать, потому что жили мы с братом на одну стипендию. На одну в буквальном смысле слова, так как стипендию получал только я. В те времена стипендиями обеспечивали не всех студентов подряд, а лишь членов профсоюзов, рабочих с производственным стажем, беднейших крестьян, так называемых незаможников. Брат же ни под одну из этих категорий не подходил.