Тайна на дне колодца - Носов Николай Николаевич (читаем книги онлайн TXT) 📗
А на следующий день отец поехал в Киев и случайно встретил Апельцына, который рассказал ему, что Павлушка продал ему золотой песок. Домой он вернулся в этот день рано и был мрачный, как грозовая туча. Не сказав никому ни слова, он полез в шкаф, достал шкатулку, вынул из нее уже известный нам флакончик с щепоткой золотого песка. Убедившись, что золотой песок на месте, отец, однако, не успокоился, а помрачнел еще больше и метнул в сторону брата испепеляющий взгляд.
“Вот и молния! — пронеслось у меня в голове. — А сейчас будет гром”.
— Говори, мерзавец, где ты взял золото? — загремел отец, не выпуская из рук флакончика.
— Ка-а-кое золото? — заикаясь от испуга, пролепетал брат.
— Которое ты продал Апельцыну. Ты где его взял?
— Ах, это… — протянул, овладев собой, брат. — Ну, я взял его там, где и ты.
— Там, где и я? — возмутился отец. — У меня нет никакого золота!
— А это что у тебя в руках?
Отец встряхнул флакончик, который все еще продолжал держать в руках, и сказал:
— Этот песок я привез из Сибири.
— Знаем, из какой Сибири, — с насмешкой ответил брат.
— Где же я, по-твоему, его взял, если не в Сибири?
— В колодце.
— В каком колодце?
— Ну, в нашем колодце. В каком же еще?
— А-а… — протянул отец и раскрыл рот, словно вытащенный из воды окунь. — А… а ты, значит, песок, который отвез Апельцыну, достал из колодца?
— Из колодца, — подтвердил брат. — О чем же я тебе толкую?
— А какое же ты имел право брать песок из колодца? Ты его положил туда, что ли?
— А ты, что ли, его туда положил? — парировал брат.
— Да, если хочешь знать, именно я его туда и положил. А ты что думал?
— Я думал… Что я думал? — растерянно пробормотал брат, как бы спрашивая сам себя. — Я думал, там золотоносная жила.
— Что? Золотоносная жила?!
Отец вдруг расхохотался так громко, что я заподозрил, не спятил ли он с ума.
— Варя! — закричал отец, зовя мать, которая была занята чем-то во дворе. — Послушай, что этот пентюх придумал!
Отец всегда называл брата пентюхом, когда сердился. Когда мать пришла, он рассказал, что Павлушка умудрился выудить из воды золотой песок, который они вместе с ней бросили в колодец на счастье в день своей свадьбы.
Не помню, чтоб мать была очень огорчена этим обстоятельством. Еще прошлой весной мы продали ставшие ненужными нам телегу, сани, конскую упряжь и купили хорошую молодую дойную козу. Эта коза давала очень вкусное молоко, а есть могла все: и траву, и сено, и осыпавшиеся с деревьев осенние листья, и хлебные корки, и картофельные очистки, и капустные кочерыжки. Нынешней весной она родила козленочка, вернее, козочку. Они обе, и коза и козочка, бегали за матерью, как собачонки. А матери словно доставляло удовольствие заботиться о них.
Выслушав юмористический рассказ отца про золотоносную жилу, мать ушла к своим козам. Отец же стал допытываться у брата, почему ему пришло в голову лезть в колодец. Брат ответил, будто я сказал, что в колодце есть золотые слитки. В результате отец переключил свое внимание на меня и стал спрашивать, откуда я взял, что там золотые слитки. Я ответил, что сам впервые слышу про золотые слитки и никогда о золотых слитках не говорил, а если и говорил что-нибудь, то только о серебряных слитках, которые перевозили в почтовом вагоне на поезде, а какие-то не то бандиты, не то экспроприаторы отцепили вагон, слитки переложили в телегу и ускакали с ними на тройке лошадей, а потом полиция целый год искала этих похитителей и только одного из них поймала, а он сказал, что слитки бросили в колодец.
— В наш колодец? — удивился отец.
— Да почему в наш! — ответил я. — Мало ли колодцев на свете.
— Просто какая-то чушь, ерунда, сапоги всмятку! — ворчал недовольно отец. — Золотоносная жила, серебряные слитки, экспроприаторы, полиция… Какая сейчас может быть полиция!
— Так это же не сейчас, а при проклятом старом прошлом еще, — ответил я.
Отец только рукой махнул, но тут же спохватился.
— А деньги, которые ты получил от Апельцына, где? — обратился он к брату.
— Деньги на мне, — ответил Павлушка.
— Это как понимать?
— Ну, на мне. — Брат похлопал себя рукой по пиджаку, по брюкам.
— А-а… — понимающе протянул отец. — А ты говорил, картину продал. Ты продал картину?
— Да ну вас с картиной! — с досадой ответил брат. — Теперь не старый режим. Теперь буржуев нет, и никакой дурак тратить деньги на картины не станет.
— Как это так?
— Да вот так.
— Чушь какая-то, — начал было снова отец, но тут же махнул рукой и больше к этой теме не возвращался.
Штаны, или, вернее сказать, более или менее приличный костюм мне все же пришлось купить, так как наступила пора сдавать экзамены в институт, куда я не мог явиться в простой рабочей спецодежде. Да и со спецодеждой, беря расчет на заводе, я вынужден был распроститься. Пришло время волнений, известных каждому, кто когда-нибудь куда-нибудь поступал. И пусть не думают теперешние абитуриенты, что тогда поступить в институт было легче, что конкурсы были меньше. То был период, когда всех обуяло стремление чему-нибудь учиться. Поступала не только молодежь, получившая среднее образование, — поступали кадровые рабочие, которые в дореволюционные годы не имели возможности учиться, теперь закончившие рабфаки; поступали бывшие военные, демобилизовавшиеся из армии и успевшие пройти нужную подготовку.
Признаюсь, что больше всего я боялся экзаменов по рисованию, так как совсем не готовился к ним. Экзаменов этих было три: рисунок с натуры, рисунок по памяти и вольная композиция в цвете. Когда я узнал, что только на рисунок с натуры дается целых пять часов, я воспрянул духом. За пять-то часов, думалось мне, я уж что-нибудь да намалюю. Никогда в жизни на рисование больше двадцати минут за один присест я не тратил. Мне повезло в том отношении, что я познакомился с ребятами, учившимися на подготовительных курсах, имевшихся при институте. Большинство из них обычно успешно проходило приемные испытания, так как усваивало манеру преподававших на курсах институтских профессоров. Этим профессорам нравилось иметь последователей, иметь, так сказать, “свою школу”, а сами они рисовали так, чтоб фигуры или предметы были словно вырезаны из картона, как у художника Матисса, или представляли собой как бы соединение водосточных труб, вроде как у художника Фернана Леже, и притом еще, чтобы как бы разваливались на куски, как у Пикассо. Манеру эту нетрудно было усвоить, — требовалось только пойти на компромисс со своей совестью тому, у кого уже установились какие-то взгляды на искусство, но поскольку мои взгляды еще не определились и я тогда не знал, в чем заключается искусство живописи, и думал, что оно, может быть, и заключается в том, чтоб выворачивать вот так наизнанку предметы, и поскольку к тому же я не собирался сделаться живописцем, то мне, в сущности, все равно было, как рисовать.
На фотокиноотделении, куда я поступил, все ребята отличались какой-то одержимостью, приверженностью к своему делу. И это как бы само собой объединяло, сближало нас. А может, это была просто молодость вообще. Уж очень мы любили поболтать, порассказать друг другу о разных случаях из своей жизни, главным образом с юмористической окраской, поговорить о кино, о театре, вообще об искусстве. Многие не расходились по домам тотчас после занятий, а оставались, чтоб порисовать в мастерской, поснимать в павильоне, проявить в фотолаборатории материал или просто потрепаться (это тогдашний жаргон) с товарищами. Часто темы разговоров не исчерпывались тут, а продолжались еще и на улице, по дороге домой.
Однажды, когда я шел с одним из своих товарищей, Виктором Конотопом, по Большой Подвальной, он вдруг предложил:
— Зайдем к Женьке Зотову.
О своем знакомстве с Зотовым Виктор мне никогда не говорил, но сказано это было так, словно я должен был знать, о ком идет речь. Я сказал, что, когда учился в приготовительном классе гимназии, у нас был мальчишка по фамилии Зотов. В самом начале года он имел несчастье стащить у товарища очаровавший его мальчишечью душу перочинный ножичек. За это его тут же исключили из гимназии. Он бежал из дому, добрался до Одессы, пробрался тайком на корабль и пустился в дальнее плавание.