По эскалатору вниз - Ноак Ханс-Георг (читаем книги онлайн бесплатно txt) 📗
Он просидел в сарае, пока, судя по солнцу, не настал полдень. Потом поднялся, вышел на шоссе и решительно зашагал в ближайшее селенье.
Недалеко от указателя с названием местечка играли дети. Они увидели Йогена и так и застыли с раскрытыми ртами.
«Видик у меня как у бродяги, — подумал Йоген. — Я и есть бродяга».
Под вывеской «Полиция» он постоял с минуту в нерешительности, потом толкнул дверь и с порога выпалил:
— Я Юрген-Йоахим Йегер. Я убежал из специнтерната. Отвезите меня, пожалуйста, назад.
12
То, что у господина Катца не осталось и намека на доброжелательность, которую он излучал последнее время, Йогена не удивило. Он не сдержал данного слова, а своим побегом доставил еще дополнительные хлопоты. Господину Катцу от всего этого, естественно, было мало радости.
Спокойно отнесся он и к тому, что первые три дня ему пришлось провести в карцере. В общем-то, это даже к лучшему: он боялся момента, когда придется снова увидеть ребят из группы и терпеливо сносить их участливость, за которой — плохо маскируемое злорадство. Да и мысль о господине Шаумеле не особенно грела его.
![По эскалатору вниз - i_010.jpg](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/1/2/1/4/2/2/121422/1333216723/i_010.jpg)
Поначалу в карцере было вполне сносно. Никто не трогал, еда, как и у всех остальных, целый день наедине с самим собой. Одно плохо: книг не давали. Это в первый же день подпортило удовольствие от одиночества. На другое утро тишина в каморке уже действовала угнетающе. Заняться было нечем. Его оставили один на один со своими мыслями, которые надвигались нескончаемой чередой и вскоре стали непереносимы. Что же будет дальше?
Сдаваться непросто, и тем не менее Йоген сдался. Он добровольно прервал побег, потому что тот не привел его ни к какой цели, да ее и не было. Специнтернат, в этом Йоген больше не сомневался, все-таки лучше, чем одинокие скитания по поселкам, игра в прятки с полицией, ночевки на сеновалах, чувство неприкаянности. Свобода бродяжничества оказалась мнимой. Но, сдавшись, он получил взамен другую несвободу. Он снова попал в плен однообразия этой жизни, опять должен был подстраиваться под ритм, ему не подвластный, вынужден был с утра до вечера каждое свое действие согласовывать с чужой волей. В чем еще ему надо будет уступать, чтобы наконец освободиться? Подчиниться планам господина Мёллера, уповая на то, что через месяц-другой он сможет выйти отсюда, получить место ученика у знакомого, поселиться в общежитии и ждать, пока мать и отчим сочтут возможным взять его обратно в дом? Но это все произойдет не раньше чем через три года, когда он кончит обучение. А там, глядишь, опять загребут. Уже в армию. А потом… Но это было такой дикой бессмыслицей — рисовать себе картины какого-то мифического будущего. Кто не может распоряжаться своей жизнью даже в ничтожных мелочах, тому незачем строить какие бы то ни было планы, тот не имеет права по-настоящему надеяться.
Однажды заглянула сестра Мария — чтобы осмотреть Йогена. Но и по ее поведению и по выражению лица было видно, что она лишь исполняла свой долг: проверяла, не занес ли беглец по возвращении каких-либо вредных насекомых. Она все проделала быстро, деловито и снова исчезла, как и появилась, в полном молчании.
На третий день господин Катц сам принес карандаш с бумагой и велел Йогену написать полный рассказ о своем побеге. В мельчайших подробностях описать все, что с ним произошло за время отсутствия. Йоген выполнил это, опустив только факты кражи велосипедов, которые он всякий раз бросал на дороге.
Спал он плохо. Кровать, конечно, лучше, чем солома в насквозь продуваемых сараях, но поскольку целыми днями он не двигался, то и усталости не чувствовал. А когда темнело, он не мог отделаться от неотступных мыслей.
Хорошо все-таки, что через три дня его выпустили. В спальне все было по-прежнему. Шкафчик не освобождали, белье на кровати не сменили. Опыт показывал, что беглые воспитанники вскоре появлялись. Большинство задерживала полиция, кого-то приводили обратно родители, некоторые, пусть и немногие, возвращались по своей воле.
Господин Шаумель вручил Йогену письмо — от Свена. Ему все очень нравилось, работать в садоводстве одно удовольствие. Он часто вспоминает Йогена, и было бы здорово как-нибудь вскорости повидаться. Приветы ребятам, им он желал скорейшего освобождения.
Письмо зачитал господин Шаумель.
— «Скорейшего освобождения», — повторил он, — в твоем случае об этом до поры, до времени речи быть не может. Из-за побега ты заработал у меня кучу минусов, и тебе придется изрядно попотеть, чтобы когда-нибудь ликвидировать их.
Этот побег особенно разозлил господина Шаумеля еще и потому, что он получил строгий нагоняй от господина Катца. Он не должен был оставлять входную дверь незапертой. Господину Катцу легко говорить. В принципе ему отлично известно, что и запертая на ключ дверь не способна остановить парня, который решил дать деру. И в течение дня имелась масса возможностей претворить свой план в действие. Но, став директором и оторвавшись от живой повседневной практики, он, очевидно, забыл все, чему должен был научить его опыт.
— Тут еще для тебя посылка была. Большая, с пирогом. Нам все равно пришлось звонить твоей матери, чтобы узнать, не там ли ты. Заодно спросили: отослать ее обратно или же разделить содержимое посылки на всех? Ребята были весьма рады — они лишь выиграли от твоего побега.
Йоген в душе простил им это.
Больше господину Шаумелю сказать было нечего, и для него неприятное происшествие на этом закончилось. Он даже не поинтересовался, что пришлось пережить Йогену за истекшую неделю.
Товарищи по группе заметили, что после возвращения Йоген изменился. Раньше он большую часть времени проводил со Свеном, но и других ребят не чурался: принимал участие в их занятиях, гонял со всеми мяч, был страстным участником споров и потасовок, выступая порой в роли миротворца, обо всем высказывал свое мнение. И к нему прислушивались. Ребята признавали, что он умнее многих, и относились к нему с симпатией.
Теперь он держался особняком. И не говорил ни с кем. Не то чтобы он стал нелюдим, или искал повода для ссоры, или грубо отшивал всякого, кто обращался к нему.
Но он от всего отстранился. Как правило, он старался уединиться, валялся на кровати, перестал читать, что обычно делал охотно, неотрывно глядел на обивку матраса над головой час, другой… и молчал.
Во дворе тоже больше не играл. Теперь его постоянным местом стал мусорный контейнер. Подчас казалось, что, восседая на нем, он изредка посматривал в сторону ребят, но и это нельзя было утверждать с точностью.
В школе он раньше просто блистал, шутя доказывая свое превосходство над другими. Ныне же он и на уроках отмалчивался, руку не тянул, не знал, что отвечать, когда его вызывали.
— Скоро оклемается, — сказал Клаус. — Когда я сбегаю, а потом снова возвращаюсь, меня каждый раз всего выворачивает, как с похмелья. Это пройдет.
Парикмахер постриг Йогена очень коротко. Несколько торчащих волосков не давали и отдаленного представления о том, какие роскошные черные кудри красовались у него на голове прежде. Подтрунивания и насмешки на сей счет Йоген пропускал мимо ушей.
— Йоген, старина, — сказал однажды Клаус, — ты так просто свихнешься. Подумаешь, какая трагедия, что ты опять тут оказался! Как-никак пару деньков проветрился.
— Хм, — буркнул Йоген. Слез с мусорного бака и отправился в дом на кровать.
— Дошел здесь до ручки, — сказал Юрген. — Пройдет.
Потом неожиданно Йоген решил написать письмо матери, что обычно делал только после понукания воспитателя. Письмо вышло очень коротким. Полный текст письма был таким: «Дорогая мамочка, возьми меня отсюда! Я буду стараться! Твой Йоген».
На третий день пришла открытка от мамы. Она писала, что через три недели собирается приехать к нему и тогда можно будет еще раз обо всем поговорить, но Йоген должен уяснить себе, что самое лучшее — придерживаться плана отчима. Они думают о его будущем день и ночь, и не стоит все усложнять, когда и так все сложно. В четырнадцать лет от человека можно ожидать достаточного благоразумия и понимания того, что все не может делаться лишь по его воле. «С любовью, твоя мама».