Русология (СИ) - Оболенский Игорь Викторович (читать полностью книгу без регистрации .txt) 📗
![Русология (СИ) - Оболенский Игорь Викторович (читать полностью книгу без регистрации .txt) 📗](/uploads/posts/books/67030/67030.jpg)
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.
Русология (СИ) - Оболенский Игорь Викторович (читать полностью книгу без регистрации .txt) 📗 краткое содержание
И Аврам был очень обогащён
овцами, и рогатым скотом…
и верблюдами, и рабами… и се-
ребром, и золотом вполне.
Книга Книг
Жить хотят в деньги,
а умирать хотят в Боге.
Пословица
Русология (СИ) читать онлайн бесплатно
Annotation
Картины русского общества конца XX века: с изменами, воровством, предательством и убийствами, с наитиями о жизни, русскости, человеке и его ценностях. Психология обогащения. Авантюрный, духовный, психологический, криминальный, любовный, мистический, эстетический, философский роман.
Олен Игорь Алексеевич
Олен Игорь Алексеевич
Русология
И Аврам был очень обогащён
овцами, и рогатым скотом...
и верблюдами, и рабами... и се-
ребром, и золотом вполне.
Книга Книг
Жить хотят в деньги,
а умирать хотят в Боге.
Пословица
I Малый
В 1999-ом я, урождённый Кваснин П. М., не прижившийся в триколорной РФ индивид и назём в скором будущем её почв, занемог, не вставал до конца февраля, но и в марте был плох и каялся: жилы высохли, а язык впал в гортань мою! Был я зрелым избыточно, чтоб надеяться на ветшавшую плоть, на удачи, щедрые к юности, и детей, - их и не было у меня, чад взрослых. Был только маленький... Был второй, но давно, я забыл когда... И, к тому ж, не имел я богатств, был беден, что, как в России, так всюду, плохо.
Близился срок. В томлении по ушедшим, милым мне фактам, вздумал я в место, связанное с моей судьбой и с фамильной. Это при том, что жить казалось бессмысленным; смысл пропал мироздания... как бы в чем-то и Бога, - в чем-то, sic!, ведь сулит Он смысл за гробом. Вот что устроилось, хоть я верую и обвык так считать в душе. Я сбегáл, точней, в безысходности. Плюс заботы, необъяснимые хворью, выплыли, требуя ехать в данное место, пусть, сказать правду, больше я никуда не мог.
Дни стремились за плюс, на оттепель; дело стало возможным. Выезд спланирован был на пятницу, двадцать пятого (за неделю до Вербного воскр.) числа, ранним утром. Ехали в опустелый край и в ограбленный да растащенный, а верней, в разграбляемый, расхищаемый ежегодно, - коль в существующий дом вообще.
Есть, кстати, в русском яз. 'разграбляемый'? Вряд ли. Но в прежнем быте многого не было. Нынче - есть. Подогнать слово к жизни - грех допустимый, даже и нужный, и не сравнимый с порчею, скажем, нации. Я лингвист, - был, поправлюсь, - мир во мне зиждим словом. Так что единственно, чем могу реагировать на творимое со мной миром и отражать его, есть словесные выпады... В темноте, когда дворник мёл улицу и похрустывал льдом из луж, я, прогрев мою 'ниву', стал заполнять её одеялами и матрасами, провиантом, одеждой, скарбом, посудой и барахлом для нас - для себя и для сына, с коим хотел побыть в предвесеньи, чтобы избыть тоску, а его, чадо города, сроднить с местом, нам памятным.
Собрались. Покатили.
Я оставлял Москву, где трудился - но потерял всё в мгле девяностых.
Хоть я не верю в рок, от него есть свидетели - род мой. Он был известен в старой Московии, не в петровской, европистой с виду, и не в советской; да и не в ельцинской. Нет ошибки: я 'Кваснин' в буквах, кровью же - 'Квашнин' чистый, в меру беспримесный; объяснил бы, если б нужда была, отчего и зачем субституция 'ш' на 'с' вышла. От давней славы род сберёг стать мужчин, шарм женщин, гордость предания, пару писем и - брáтину, злато-сéребро для застолий. В тыща четыреста тридцать третьем, после разгрома на Клязьме и в пору бегства князя Московского и Великого по прозванию Тёмный , доблестный пращур мой, черносошный мужик, отразил врагов. Он орудовал, будто, грозной рогатиной. Спасся лишь воевода, это поведавший. Государь искал близких героя: 'Сыщется муже, буди ми стольник, жено же - одаряти все милосты'. Неудачливый полководец, но и правитель, он одолел-таки претендентов: быть умел благодарным? (Странно, что и державинский предок, некий Багрим-мурза, из Большой Орды тоже съехал в Москву при Тёмном). Вызванный из курной избы, пращур мой вскоре в тонких сафьянах топал в Кремле, в лад байке: из грязи в князи. Но столь же верно, что он весь век свой травлен был знатью; лишь браком с истинной Квашниной скрыл низкость. (Вновь нет ошибки. Пращур мой, из безвестного рода, назван по местности: костромская Квашнинка, сгинувшая в столетьях).
Здесь вопрос - Квашниных столбовых (бояр), с нами слитых царственной волей. Мы привились к ним, но кровь взяла своё, ветви вновь разбегаются: мелочь к нам, неустойчивым, возвышаемым и свергаемым, а исконная, эскалируя, до Самариных-Квашниных, вельмож. Что относится к костромским, к крестьянским, к нам то бишь, - еле трогает Квашниных старинных с их тремястами родовитости и с легендой о выходе благородного предка из 'Сакс' (плюс 'Рюрик', 'Прус' и 'Литовии', вплоть до 'Рима'), - не из дремучего захолустья ведь! Чтя, однако, генетику, именную и кровную, я отыскивал и о тех Квашниных, боярах.
Список Макария: 'Некто с киевских именитых муж, Родион Несторович з сыне в службе московския'. Свод шестнадцатого столетия: 'Зван был Нестор Рябец Смоленский...' Это исток Квашниных (старинных).
В 1337-ом, в битве, кажется, с тверичанами, Родион Квашнин одного из изменников 'длань своима уби и главу его государю везе на пике, да и рече ему: господине, се ворога, месника персть еси'.
В Куликовском сражении, Дм. Донского после ранений вынесли воины из полка воеводы, кто был Квашня И. Р. Первый русский, а не заёмный у греков, митрополит был Квашнин вновь...
Вот, вкратце, старшие Квашнины. Вот масштаб тузов как Московского царства, так и Империи: волостелей, оружничих, ловчих, стольников, герольдмейстеров, воевод и епископов, генералов, тайных советников, губернаторов и синодских надсмотрщиков Квашниных как предтеч нас, младших, сермяжных. Факт для сравнения: при Иване IV дьяк Квашнин, столбовой, из старинных, ездил в Рим с грамотой; а другой, костромской, быв в опричнине, гнал их, дабы мы, младшие, подхватили боярство, и при недужном набожном Фёдоре вышел в кравчие. Сын его, с Годуновым, сделался свой царю, стал окольничим и старался в реформах; он с Годуновым в лету и канул. Всплыли с Лжедмитрием; но коль многие (взять Романовых, получивших трон) укрепились, мы ослабели. При Алексее выбились в Думу, были послами (в Крым и Германию, также в Швецию), воеводами (в Новград-Северске, где Квашнин трагедийно пал при осаде), правили Мценском и пограничьем. Это - предания, фрагментарные и такого порядка, как в разговоре кто-нибудь выскажет, что при Грозном предок был тем-то, мол, а при Павле - вот этим. Беды у младших; старшие - в славе...
Но, впрочем, всё равно, столбовой Квашнин, сельский либо их помесь. Тонкости лишни и здесь не значат. Старшие всем берут, кроме (в чём и пикантность): их патримонии все утеряны, меж концом и началом только легенды. А у нас - вещь. Реальная. То есть брáтина, злато-сéребро с текстом: 'День иже створи бог, взрадуем, взвеселимся в он, яко бог избавляет ны от врагов наш и покори враг под стопы нам, главы змиевы сокрушаи'... Я порой глажу хладные формы в сеточках пáтины. За окном круговерть: ложь, свары, алчность и хамство, пошлость и горе, бедность и муки, фальшь и разбои. Я же вне времени, при незыблемом корне, что есть традиция, русскость, якорь в истории... При Петре Квашнины обучались в Голландии как 'птенцы гнезда'. Но они были русские без неметчины, насаждавшей, кроме одежд, чин пьянства, шумных забав и войн. 'Постыжаю, - так, по легенде, наш Квашнин укорял царя, - хоть мы аки скот в хлеве, грязны и глупы, компас не ведам, в немцы не хощем; но днесь разбойникам честь, убивцам; войски да флоты многи не надобны, поелику землёю русской не справимся, а она велика есть. Также немилостно тяготить к войне, да немецкия нови, коль русскость в скудости. Парадиз твой для избранных сотворяши, тыщи же голь одна. Что стремишься от русских нас? Мы Европей не хуже, ибо мы Русь Свята...'