Кина не будет - Каневский Александр Семенович (читать лучшие читаемые книги txt, fb2) 📗
— За что вы запретили наш фильм?
И он спокойно ответил:
— За еврейский пацифизм.
— Разъясните, в чём он выражается?
— Нет, это вы разъясните, почему считаете, что на войне погибали лучшие?
— Потому что они вели за собой и были всегда впереди.
— А кто же, по-вашему, остался?
Я посмотрел на его кабинетно-верноподданное лицо и ответил:
— Посмотрите в зеркало!
И вышел из кабинета.
Было горько и больно: потрачено столько времени, и сил, и здоровья! И самое обидное: фильм даже в таком кастрированном виде всё равно многим нравился. Приведу цитату из интервью Глеба Стриженова, которое он дал через много лет, незадолго до смерти:
ЖУРНАЛИСТ: Вы снимались во многих фильмах — какой из них доставил вам самую большую радость?
ГЛЕБ: «Сорок минут до рассвета».
ЖУРНАЛИСТ: А какой — самое большое огорчение?
ГЛЕБ: «Сорок минут до рассвета».
На этом я заканчиваю своё вступление и предлагаю вам самим познакомиться с этим сценарием.
Сырая весенняя ночь. Быстро мчится курьерский поезд. В тамбуре купейного вагона с маленьким чемоданом в руке стоит Константин Метелёв, седеющий мужчина лет сорока. Поезд подходит к станции. Девушка-проводница с грохотом открывает вагонную дверь.
— К родным? — поворачивается она к Метелёву.
— Нет.
— Отдыхать?
Метелёв отрицательно качает головой.
— Значит, по делу, — заключает девушка. — А большой город Зареченск?
— Не знаю. Во время войны был просто «населённым пунктом».
Толчок. Поезд остановился. Станция. Мужской голос негромко поёт задушевную солдатскую песню:
На фоне песни идут титры. Переждав титры, паровоз даёт гудок и трогается. Поезд ушёл.
На пустынном перроне остался Метелёв.
Вот он уже у дверей небольшой гостиницы. Недовольный швейцар открывает не сразу. Заспанная дежурная спрашивает:
— Надолго?
— Не знаю, — отвечает приезжий. — Разбудите меня на рассвете.
Предрассветный сумрак. Пустыми улицами ещё не проснувшегося городка Метелёв выходит на окраину. Вот он у подножия холма, на вершине которого белеет маленький домик. Он что-то отыскивает по одному ему знакомым приметам. Кажется, нашел.
Он стоит у большого развесистого вяза. Закуривает и задумчиво рассматривает старую обвалившуюся траншею, заросшую высокой травой. Неожиданно его окликает далекий мужской голос:
— Костя!
Он закрывает глаза и улыбается. Другой голос зовёт его:
— Костя!
Он не отвечает. Тогда вслед за мужскими голосами его окликает женский голос:
— Костя!
Не открывая глаз, он улыбается своим далёким воспоминаниям.
Вот семнадцать лет назад, пригнувшись, он идёт по этой же траншее. Подходит к группе солдат, окружившей долговязого старшину Григория Бандуру. Не замечая Метелёва, тот продолжает увлечённо рассказывать:
— …Иду, значит, обратно… На краю села — баня. На лавке обмундирование, рядом часовой… Купаются, бисовы диты!.. Ну, я часового… — Бандура сделал выразительный жест, — автомат наперевес и в баню. А там шесть немцев друг дружке шею намыливают. Я их, значит, приветствую: «С лёгким паром! В колонну по два становись!..» Так тёпленькими и доставил. И шесть шаек в хозяйстве прибавилось!..
— А шайки при чём? — спросил кто-то.
— Стеснялись голыми топать, так я им разрешил шайками прикрыться…
Все рассмеялись.
— Что-то вы, товарищ старшина, того…
— Не веришь? Спроси у лейтенанта… Не даст сбрехать!
— Не дам!
Увидев Метелёва, Бандура не смутился.
— Вы же сами мне благодарность вынесли!..
— За одного языка.
— Одного? — протянул кто-то из солдат. — А где остальные пять?
Вместо Бандуры ответил Метелёв.
— Задержались у интенданта: шайки сдают.
Все расхохотались.
— Чего регочете? Хай один, зато генерал!
— Лейтенант! — поправил Метелёв.
— Смотри ты, — притворно изумился старшина. — А пузо як у генерала!
Посмеиваясь, солдаты разошлись. Рядом с Бандурой остались только Метелёв и связистка Нина Павлова, тоненькая девушка в непригнанной шинели.
— Орёл… Орёл… Я — Ласточка!.. Я — Ласточка!.. Прием… — настойчиво вызывала она кого-то по рации.
Появился пехотный капитан.
— Проход готов… Торопитесь… До рассвета сорок минут…
— Успеем!
Капитан кивнул на верхушку холма, где белел маленький домик.
— Крепкий орешек! — Он достал пачку махорки, собираясь закурить. Бандура молча взял у него из рук пачку, проделал над ней несколько сложных манипуляций, и махорка исчезла.
— Вот так и с тем снайпером!..
Забыв о махорке, капитан восхищённо хлопнул Бандуру по плечу.
— Настоящий Кио!..
В это время рядом грохнул снаряд.
— Она… неуловимая! — сказал капитан.
— Ничего, не долго! — Бандура проверил оружие, затем вытащил из вещмешка кусок кумача и спрятал за пазуху.
— Зачем? — спросил Метелёв.
— Это всегда со мной… Причеплю на главной немецкой хате… Ну, бувайте!.. Нинок, почуешь зозулю — тащи рацию…
В глубине траншеи кто-то вполголоса пел задушевную фронтовую песню.
Бандура положил руку на бруствер, собираясь вынырнуть из траншеи. В руке у него оказалась горсть земли.
— Сеять пора! — Он помял её в руках, осторожно вернул на место и перевалился через бруствер.
тихонько подхватил Метелёв.
Закачались над ним ветви вяза, зашумели в лад песне ветки деревьев, покрывавшиеся первыми почками.
закончил песню Метелёв. Только закончил её не в окопе, а за столом Бандуриной комнаты. А сам Бандура, на семнадцать лет постаревший, но такой же нескладный и размашистый, чуть не прослезился от фронтовых воспоминаний.
Перед Метелёвым бритвенный прибор. Уже давно остыла вода, а друзья всё никак не могут наговориться.
— Помнишь тревогу в Смоленске? — спрашивает Бандура.
Метелёв кивает.
— А як ты в Ирпене хаты перепутав? — Метелёв улыбается и снова кивает.
— А та банка сметаны? — Оба хохочут.
— Ну, брейся, брейся! — Бандура пододвигает Метелёву прибор, как бы показывая, что больше отвлекать его не будет, но не удерживается:
— Ну и чертяка! За семнадцать лет — ни одного письма!..
— Но ведь и ты ни строчки не черкнул!
— Найшов с кого пример брать! Ладно, ладно, брейся!
Намыливая кисточку, Метелёв спрашивает у друга:
— Расскажи все же, как сюда попал?.. Спасибо, в райкоме помогли, а то бы не нашёл…
— Ну, слухай…
— Только, чур… — Метелёв предостерегающе поднимает руку.
— Та що ты! — понял его предостережение Бандура. — Расскажу все по правде!.. Прибыл я сюда, як только снежок сходить начал… Грязюка — не пройти, не проехать!..
Голос Бандуры звучит уже за кадром. На экране — его рассказ.
Маленькая сельская чайная. Над прилавком во всю стену висит огромная картина, изображающая Ледовое побоище.
Шофёр Степан с приятелем, вёртким пареньком, сидят за столом. Угощает Степан, а его друг восхищённо следит за ловкими движениями шофёра, откупоривающего четвертушку.
