Драгоценности Восьми кусков парчи - Роттер Михаил (книги бесплатно читать без .txt) 📗
– Да, резко Данг за тебя взялся, я бы тебе эти вещи лет до двадцати точно не стал бы рассказывать. И это самое раннее. Обычно у нас про это объясняют человеку лет в сорок, до молодого это просто не доходит. Я до этого времени, скорее всего, не доживу, так что это тебе объясняли бы дед или отец. А этот, – он кивнул на Данга, – о тебе очень высокого мнения, думает, что ты умный и сумеешь это понять. Что ж, пусть попробует, может, что и получится. Только когда он начнет говорить тебе, что тело – это презренный кожаный мешок, наполненный костями, кровью, плотью и отвратительной грязью, не воспринимай буквально его речи. Ты должен понимать, что все это лишь слова, означающие, что ты должен избавиться от привязанности к телу.
На самом же деле ты должен хорошо заботиться о теле, кормить, поить и тренировать его, ни в коем случае не пренебрегая его здоровьем. Вон посмотри, какой сам Данг здоровенный. Никто не скажет, что он плохо заботится о своем теле.
– Совершенно верно, уважаемый мастер Ван, – подхватил Данг. – Я рассматриваю тело как редчайшую драгоценность, данную мне Богом, ибо без тела как смогу я идти по духовному пути? Как смогу практиковать, не имея надлежащей физической крепости? Как может тот, кто не заботится о теле, не прикладывает усилий для того, чтобы сохранить его здоровым, достичь мастерства хоть в чем-нибудь? Моя не-привязанность к телу на практике означает, что я не потакаю прихотям тела, не обжираюсь, не пьянствую, не развратничаю и не валяюсь целыми днями. Я всегда помню, что мое тело непостоянно, что позволяет мне не иметь слишком сильной привязанности к физическим удовольствиям, которые заканчиваются болезнью и страданием. В общем, я иду путем срединной гармонии: не балуя тело, но и не угнетая его. При этом я изо всех сил стараюсь избавиться от привязанности к нему и рассматриваю его только как колесницу для достижения высшей цели.
Еще я стараюсь сохранять внутреннее молчание, которое позволяет уму очиститься. Тогда он перестает думать о себе, как о теле, отказывается от эгоистичной привязанности ко всем своим фантазиям и становится спокойным.
– Так, так, так, – пробормотал прадед. – Молодец, Данг, такую большую и серьезную проповедь закатил. Ты так красиво говоришь, что вполне можешь вскоре стать настоятелем какого-нибудь храма. Похоже, ты обучишь моего оболтуса не только путешествовать. Может, даже мозги ему вправишь, мне потом с ним легче будет. Только прошу тебя, говори с ним попроще, он таких высокопарных слов не понимает. Так с ним разговаривать – только время тратить, я и то не все понял, – ухмыльнулся прадед. – Ну ладно, – прервал он сам себя, – я ухожу, а вы собирайтесь, вам же завтра с утра в путь.
«Туризм! Зачем быть туристом? На протяжении множества жизней вы были постоянным туристом, но все еще не удовлетворены».
Второй кусок парчи
Как правильно просыпаться, или Какая такая любовь?
«Любовь – это Бог, а Бог – это любовь. Любовь полна самой Собой, и она не испытывает никакой необходимости желать или ожидать чего-либо».
![Драгоценности Восьми кусков парчи - i_003.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/6/0/3/0/6/2/603062/1515997885/i_003.png)
Вышли мы ранним утром, еще до того, как все встали. Видимо, прадед приказал, чтобы нас никто не провожал, – только дед, отец и он сам. Все было обставлено очень сухо, я бы сказал, по-деловому: встал, умылся, поел, накинул на плечи мешок – и в путь. Никто со мной особенно не прощался. Ну вышел человек по делам, месяца через три вернется…
Шаг монаха был таким плавным, что со стороны казалось, будто он шел, совершенно не спеша. Но угнаться за ним оказалось совсем не так просто. Часа через два я успел прилично устать, а Данг все шел и шел, тихо напевая себе под нос какую-то мантру и перебирая четки.
А у меня в голове все время крутилась одна и та же мысль: от такой ходьбы я скоро так захочу есть, что всех наших запасов мне хватит на один хороший обед. Ну может, что-нибудь еще на ужин останется. Хотя чем больше мы шли, тем больше мне казалось, что на ужин точно ничего не останется.
За все время пути Данг так ни разу и не открыл рот. Вся его учтивость и разговорчивость, видимо, предназначались только для тех случаев, когда не говорить было нельзя. В пути же он просто шел: ни лишнего слова, ни лишнего взгляда, ни лишнего движения. Видя, что умной (да хоть какой-то) беседы от него не дождешься, я решил сам осведомиться по поводу обеда.
Данг воззрился на меня c явным удивлением.
– Ты хорошо питался всю свою жизнь? – спросил он.
– Сколько себя помню, да.
– Тогда почему ты думаешь, что Господь, который так хорошо питал тебя всю твою предыдущую жизнь, не сумеет сделать это так же хорошо и сегодня?
– Ну сегодня обстоятельства другие. Еды мы взяли мало, нам может и не хватить.
– А ты не беспокойся, – успокаивающе похлопал меня по плечу Данг. – Обстоятельства, может, и другие, а Господь точно тот же самый, так что без обеда точно не останешься.
– Конечно, – сказал я. – Обед-то у нас есть, а что мы будем есть на ужин?
– Вот тебе важный урок. Никогда не беспокойся о будущем. Все равно оно будет не таким, как тебе бы хотелось, и не таким, как ты ожидаешь.
После обеда продуктов у нас не осталось, потому что Данг запасов не экономил.
– Во-первых, – приговаривал он, – совершенномудрый не делает запасов, во-вторых, мы так наелись, что вполне можем обойтись и без ужина (даже полезно будет), а в-третьих, быть такого не может, чтобы праведному монаху ничего не перепало на пропитание.
Ближе к вечеру вдали показалась деревня. Данг, ведомый каким-то чутьем, не колеблясь, направился к одной из хижин и вскоре вышел из нее вместе с немолодым мужчиной, который, как я вскоре узнал, был деревенским старостой. Они поговорили пару минут, после чего староста ушел, а Данг вернулся ко мне и мы уселись под дерево отдыхать. Данг мне ничего не объяснял, а я настолько устал, что даже спрашивать не хотелось.
Примерно через полчаса нас позвали в дом старосты. Там уже был накрыт стол, на котором был сервирован полный обед: суп из папайи, курица, рис, нарезанная стружкой сушеная свинина с какими-то побегами. Причем курица была такая жесткая, что я едва сумел прожевать ее. Жесткая курица – это был несомненный признак уважения, потому что во Вьетнаме считается, что чем больше курица прожила, тем больше она бегала и тем больше в ее мясе накопилось Ци. Судя по жесткости этой курицы, у нее была настоящая «железная рубашка». Такая вот бронированная курица…
В общем, монах оказался прав: Бог, который так хорошо кормил меня всю жизнь, обеспокоился этим и сегодня. Мало того, спать нас тоже уложили с невиданным почетом – в отдельной хижине, похоже, специально предназначенной для гостей. Стены хижины были сделаны из стволов бамбука, между которыми были огромные щели, так что гостей продувало насквозь. Была она совершенно пустая, только в середине стоял настил из таких же бамбучин и с такими же щелями между ними. Так что дуло не только со всех сторон, но еще и снизу. Ночи стояли прохладные, так что нам дали одеяло. Правда, одеяло было только одно и было непонятно, стелить ли его снизу или накрываться сверху. Но, как сказал Данг, это все равно намного лучше, чем ночевать «в чистом поле». На мой вопрос, откуда такая роскошь, он пробурчал себе под нос что-то непонятное, вроде «завтра утром узнаешь, а пока надо жить настоящим моментом», повернулся набок и мгновенно уснул. Через пару минут и я провалился в сон.
Наутро я проснулся со странным чувством: впервые за то время, что я себя помнил, мне не нужно было вскакивать с постели и бежать тренироваться с прадедом, который начал учить меня в тот день, когда мне исполнилось пять лет. Но было еще одно, еще более странное чувство: к моему большому удивлению, мне хотелось идти заниматься. Оказалось, что привыкшее к обязательной утренней порции движения тело настоятельно требовало обратить на него внимание. Компромисс между естественной ленью и потребностью тела, внезапно лишенного ежедневной тренировки, нашелся легко: раз уж я проснулся, то немного позанимаюсь, а потом снова завалюсь спать, пока не разбудят. Вон монах еще дрыхнет, а больше мне здесь никто не указ.