Шеф с системой. Передел (СИ) - "Afael" (полные книги .TXT, .FB2) 📗
— Меньше чем за седмицу, стало быть, поставили. На дедовой рухляди.
— Так и есть, батюшка.
— Та-ак. — Отец побарабанил пальцами по книге. — А я ему гнилое колесо давал, на смех… Выходит, посмеялся. Ай, пирожник.
И усмехнулся в бороду, а Фрол это «ай, пирожник» услышал, и внутри у него привычно заныло. Он переложил стопки и подал вторую, повёрнутую.
— Только там, батюшка, не всё гладко. Дед Велишка при народе объявил, мне прямо в глаза. Покуда он жив — жёрнов его, и мука с него пойдёт туда, куда он с Тимофеем решит. Слово в слово так. А после на Тимофея показал и говорит — вот наследник стоит.
Пальцы на книге остановились.
— Наследник, — повторил Аким Захарович.
— Наследник, батюшка. Слободской. На твоей земле.
Отец молчал долго. Фрол ждал и не торопил, потому что знал, что сейчас происходит за этими веками. Десять лет назад дед послал Акима Захаровича при всём торгу, и Аким Захарович это проглотил — увёл помол и счёл, что сочлись. А теперь дед с того же крыльца раздаёт колычевское добро в наследство чужим пацанам, и проглотить такое второй раз отцу будет тяжко, тут и считать нечего.
— Мельницу я ему дал, — сказал наконец отец, и голос у него был тяжёлый. — Слово моё, не отпираюсь. Пробуй, сказал. Он попробовал, вышло — честь ему. А только я ему мельницу на пробу давал, Фролка, а не в вотчину. И деду я её не дарил, дед на ней из милости моей сидит… «Наследник». Ишь. Раздают моё, а меня спросить забыли.
— Там теперь Синдикат спрашивать будет, батюшка, — уронил Фрол третью стопку, аккуратно, между делом. — По листу-то. Муку они берут всю, цену казначейша ихняя отпишет, роспись пришлёт. А по росписи, сказывают, и учёт единый пойдёт, по всем мельницам, что в деле. Мерка ихняя, выход ихний, и книги под их глазом. Стало быть, и по нашим трём поедут глядеть.
— По моим? — Отец поднял веки. — В мои книги?
— Порядок у них такой, батюшка. Я почём знаю. Ты же договаривался.
— Пусть сперва доедут, — сказал Аким Захарович, и прозвучало это так, что Фрол понял, что солома легла куда надо.
Тут в горницу влез Степан.
Степан входил, как телега в ворота, — с разгону. Про Замошье он уже слышал от возчиков во дворе, и его распирало.
— Батюшка, это что ж деется! Слободской с полоумным дедом нашу мельницу себе забрали, люди бают! Да я завтра с мужиками съезжу, да мы их оттуда…
— Сядь, — сказал отец.
— Да батюшка…
— Сядь, сказано. — Аким Захарович даже голоса не поднял, но Степана усадило, как рукой. — Съездит он. С мужиками. У пирожника за спиной Синдикат, Веверин, да воевода Вяземский с оружными, да Государь ему чуть не кум, люди сказывают. А ты к нему с мужиками съездишь, дурень. Ты мне весь род под жернов сунешь одним таким выездом. — Он помолчал и прибавил: — Тут не кулаком надо. Тут умом надо.
— Дозволь мне, батюшка, — сказал Фрол.
Он сказал это спокойно и ни секундой раньше, чем следовало. Отец повернул к нему голову.
— Торг — моё дело, ты сам ставил. Я с Замошьем улажу по-соседски, без шума. Дед упрямый, да и на упрямых свой ключ есть. А тебя дёргать не стану, у тебя сев на носу. Понадобится твоё слово — приду и спрошу, без спросу твоим именем сорить не буду.
Вот последняя стопка и легла.
Аким Захарович глядел на старшего сына секунд пять. Фрол стоял спокойно, потому что прятать ему в эту минуту было нечего. Всё сказанное было правдой. До последнего слова.
— Веди, — сказал отец и придвинул книгу обратно. — Торг твой, тебе и вести. Только гляди у меня, Фрол. Лист я подписывал, а я слову хозяин. Что ты там наговоришь — то, выходит, я наговорил. Не оступись.
— Не оступлюсь, батюшка.
Утром матушка подняла дом запахом.
Дарёный мешок приехал с телегами в ночь, и возчик передал от Тимофея поклон, а Прасковья Ниловна, как услыхала, от кого мука, так в то же утро и встала к печи. К завтраку на столе лежали высокие, румяные булочки, с глянцевой коркой, и дух от них стоял такой, что Степан явился к столу раньше всех, чего за ним не водилось со времён последней свадьбы в уезде.
Ели молча, потому что говорить было некогда.
— Мать. — Аким Захарович разломил второй, поглядел на белый мякиш в дырочках, тянущийся за коркой. — Это откуда ж мука такая? Из уезда привезли? Так я вроде не велел.
— Из Замошья, батюшка, — просияла Прасковья Ниловна. — Тимошина! Он с телегами мешок прислал, дарёный, и поклон прислал. Я ж говорила — хороший мальчик, а вы всё…
Степан поперхнулся и уставился на недоеденную булку с таким лицом, будто она его укусила.
А отец дожевал. Не спеша дожевал, огладил бороду, поглядел на булочку в руке, на мякиш, на корку. И засмеялся всласть, так, как смеялся в тот самый вечер.
— Ай, пирожник! — гремел Аким Захарович на всю горницу. — Ведь привёз! На стол мне привёз, слободской, — ешьте, мол, Колычевы, да нахваливайте!.. — Он отломил ещё и съел, качая головой. — И ведь нахваливаю, мать. Вот те крест, нахваливаю. Зубастый, ай, зубастый…
Смеялся отец долго. Матушка цвела у печи. Степан мрачно доедал, потому что не доесть такое было выше его сил, и злился от этого ещё больше.
А Фрол Акимович ел молча и улыбался, где положено.
Внутри у него было ровно и холодно. Который раз он смотрел, как отец светлеет из-за чужого пацана.
После завтрака он велел седлать и выехал со двора — по торговым делам, как выезжал тысячу раз, и никто не поглядел ему вслед.
Руки теперь развязаны.
Глава 2
Пыль за Фролом ещё висела над угором, а дед уже работал.
Он ходил по мельнице кругами и готовился к войне — по-своему, по-стариковски. Проверил засов на дверях. Поглядел запоры на сусеках. Потом принёс откуда-то дрын в руку толщиной и поставил его у входа, и по всему выходило, что воевать дед собрался так же, как воевал десять лет: сесть на своё добро и держаться, покуда дышит.
— Ты, пекарь, вот чего, — говорил он на ходу. — Муку белую нынче же перепрячем, в клеть, под замок. Шелка твои — туда же. Теперь гляди, как Колычевы воюют, я учёный. Сперва помол уведёт… — Дед осёкся и фыркнул. — Тьфу. Помол он у меня десять лет как увёл. Лавку закроет… и лавка закрыта. — Он остановился посреди мельницы с дрыном в руке и, кажется, сам удивился. — Это что ж выходит. Нечем ему меня брать. Всё, что было, он на мне уже истратил.
— Во, — сказал Тимка. — Сел? Теперь слушай.
Он сидел на мучном ларе, болтал ногой и думал — давно уже думал, с самого фролова «до встречи, наставник». Думалось ему сегодня хорошо. Зло и ясно.
— Ты, дед, воевать собрался как? Сидеть и держаться?
— А как я умею. — Велишка пристроил дрын к стене. — Раз пересидел — и два пересижу. Мне не привыкать.
— Пересидеть — не победить. Ты раз пересидел — десять лет из жизни отдал. Теперь сколько отдашь, все?
Дед набычился, но смолчал. Крыть было нечем.
— Я тебе лучше расскажу, как мой отец воюет, — сказал Тимка. — Ты его каким себе представляешь? Ну, вот который бурат рисовал, мочку придумал.
— Знамо каким. — Дед пожал плечами. — Учёный человек. По чертежу видать — голова светлая. Сидит, поди, в столице над книжками, с пером, тихий такой…
Тимка засмеялся. Честно пытался удержаться — и не смог, так развезло.
— Тихий. Ох, дед… Ладно, слушай быль. Этой весной Князь на моего отца осерчал — крепко, по-государственному. Сам не прав был. Нельзя так с моим отцом говорит. Но то ладно. И значит велел Слободку нашу блокадой обложить: стража на входах, торг Сашке перекрыть, чтоб ни покупателя к нему, ни товара от него. Удушить нас решил, чтобы отец к нему на поклон пошёл. Любой бы на его месте что сделал? Либо на поклон пошёл, либо сел бы на своё добро и держался. — Тимка покосился на дрын у стены. — Как некоторые.
— Ну. А он?
— А он в двери запертые не стал ломиться. — Тимка выдержал, как Сашка учил держать паузу. — Он окна прорубил. И через те окошки в стенах нашей Слободки торг и пошёл. Стража у дверей стоит, двери на замке, всё по княжьему слову — не подкопаешься. А вдоль стены очередь на полверсты, и из окошек еда идёт горячая, прямо в руки, и серебро в те же окошки обратно. Я ж эту еду и пек в нашем трактире. Слободка его потом на руках носить была готова. И знаешь, чем кончилось? Отец князя при всех на бой вызвал. На кулинарный турнир. Мы против лучших поваров державы и заморских тоже. И мы победили, дед. Понял? Князь теперь с ним за одним столом ест.