Бумажный грааль - Блэйлок Джеймс (читать книги онлайн без сокращений .TXT) 📗
![Бумажный грааль - Блэйлок Джеймс (читать книги онлайн без сокращений .TXT) 📗](/uploads/posts/books/3785/3785.jpg)
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.
Бумажный грааль - Блэйлок Джеймс (читать книги онлайн без сокращений .TXT) 📗 краткое содержание
Алхимики-любители и музей модерновых мистерий...
Старинный японский рисунок, который, похоже, то ли не совсем рисунок, то ли совсем и не рисунок...
Покойник, который, похоже, жив и здоров...
Тайна, за которой охотятся очень странные люди...
Калифорния Джеймса Блэйлока.
Зазеркалье, в котором вещи - далеко не то, чем кажутся!
Бумажный грааль читать онлайн бесплатно
Джеймс Блэйлок
Бумажный грааль
…та гармония ныне разрушена, как разрушен мир вокруг: существуют лишь обломки того, что существовало когда-то, и на часы минувшее еще возвращается; но месяц за месяцем тьма наползает на день…
…уловить душу вещей посредством силлогизма так же невозможно, как поймать на крючок Левиафана.
…яйцеголовый господин захаживал. Все твердил: «Не беда!», На макушку всегда острополую шляпу насаживал.
1
Небесные письмена в его сне не складывались ни в слово, ни во фразу: пять белых облачков плыли по голубому небу. Никакой самолет не вычертил их реактивным выхлопом; просто постепенно возникли и расположились в определенном порядке пять облачков – так проступает в вечерних сумерках созвездие. На сей раз издалека наплывал тяжелый, ритмичный гул океана, и Говард принял его за шорох круговорота природы, вращающегося, точно мельничное колесо. Во сне он знал, что на дворе осень. Облачные знаки всегда были одни и те же и всегда подразумевали одно и то же, а зима сменялась весной, летом, осенью и снова зимой, следуя за просыпающимся годом.
Во сне Говард вошел в дверь каменной мельницы, постоял у огня в очаге. В спину ему дул холодный ветер с океана. Пляшущий огонь нисколько не грел, поэтому он поворошил угли палкой, которая оказалась у него в руке; он даже не слишком удивился, увидев, что за то короткое время, пока ее держал, из нее проклюнулись и оплели ему кисть зеленые побеги.
Пламя трещало и прыгало, выбрасывало угольки на порожек очага. Он знал, что спит, и знал, что через минуту опустится на колено и обожжет его об уголек, и знал, что почувствует боль от ожога, хотя это всего лишь сон, и огонь холодный. А потом он тронет сочащуюся из волдыря прозрачную жидкость, лизнет кончик пальца и лишь смутно удивится, что на запах она – как сосна, а на вкус – как молодое деревце. Потом в пяти облачках появится послание, которое поведает о его судьбе, но когда он снова выйдет на двор, чтобы его прочесть, мельница уже будет не мельница. Это будет каменный дом на скале, а о валуны внизу будет биться океан, и небо над головой потемнеет от надвигающегося дождя.
На сей раз он проснулся под шум волн, набегающих на побережье Пойнт-Рейес. Только-только светало. Ночь он провел на койке в трейлере, припаркованном на Стинсон-бич, проехав со вчерашнего утра всего несколько миль от кемпинга в Маунт-Тамалпеисе. Сон уже тускнел. Как всегда, он не мог вспомнить, почему привидевшееся казалось столь значительным, но по себе сон оставил призрачное ощущение спешки и ужаса, а также странную уверенность, что пять белых облачков вовсе не реальны, а нарисованы в небе невидимой рукой.
Выехав из Пойнт-Рейеса на север, Говард остановился в Инвернессе позавтракать, а после остаток еще не размерзшихся анчоусов использовал для рыбалки в приливной заводи к северу от города и, бросая куски наживки пикирующим к нему чайкам, думал о своей работе помощника куратора в пыльном музейчике в Южной Калифорнии. Он приехал на север за одним единственным экспонатом – за тем, что считал наброском к японской гравюре на дереве девятнадцатого века, может быть, работы Хокусаи.
Набросок помнился ему поблекшим, со многими заломами – какой-то идиот сложил его, пытаясь создать или воссоздать фигурку оригами. Он видел этот набросок однажды, почти пятнадцать лет назад, когда провел дождливый уик-энд в доме, построенном на скалах Майклом Грэхемом, стариком, которому принадлежал набросок. Грэхем держал его в диковинном футляре, спрятанном за кладкой камина, хотя более ценные эстампы висели по стенам, у всех на виду.
Кузина Говарда Сильвия тоже там была. Она решила, что из этого листка рисовой бумаги складывали множество разных фигурок, и все спрашивала, нельзя ли попытаться сложить его снова, используя заломы как дорожную карту. Иногда, особенно в последнее время, после снов о мельничном колесе и очаге, Говарду думалось, что они с Сильвией даже не догадывались, насколько точна эта метафора.
С зеркальца заднего вида в грузовичке Говарда свисала пожелтевшая до цвета старой слоновой кости лилия-оригами. Цветок был пыльный и порванный, но уже слишком хрупкий, чтобы обмахнуть его метелкой или развернуть и сложить заново. Юный и романтичный Говард подарил Сильвии лилию в ту ночь, когда они решили, что не стоит заниматься любовью, а на следующее утро она подарила ему цветок, сложенный из бумаги, спрессованной из листьев и льняного полотна.
Тогда им было всего двадцать и, будучи кузенами, они почитай что выросли вместе. Поэтому же, едва их чувства друг к другу перестали быть братскими, то сделались тягостными, если не сказать – невыносимыми. На первом году колледжа Сильвия сказала, что решила перебраться на север, в Форт-Брэгг, где жили ее родители, и собственным желаниям вопреки он отпустил ее без возражений.
Месяц назад он нашел бумажную лилию в коробке, набитой сувенирами студенческих лет, и повесил ее в кабине грузовичка. Цветок оказался катализатором: напоминал о Сильвии, бередил желание после стольких лет отправиться вдоль побережья на север и ее навестить. Теперь он посоветовал себе, когда приедет сегодня или завтра в Форт-Брэгг, снять лилию, пока Сильвия ее не увидела и не истолковала его намерения неверно – а может быть, и верно. Кто знает, что они почувствуют столько лет спустя? Ничто, по сути, не изменилось.
Об этом он и размышлял, рыбача в заводи за Инвернессом. Или в заводи не было рыбы, или рыбак из него никудышный. На валун по соседству приземлился пеликан и уставился на него с грозным видом. Говард с ним поздоровался, и птица щелкнула в ответ клювом, а потом, наклонив голову, устремила взгляд на оставшиеся анчоусы. Один за другим Говард скормил их пеликану, показав под конец опустевшую картонку. Пеликан тем не менее остался сидеть и наблюдал, вздернув дурацкий толстый клюв, пока Говард не втянул леску и не начал пробираться между валунами к грузовичку с трейлером, который оставил на обочине. Тогда птица полетела на север, держась береговой линии, то исчезая за поросшими травой утесами, то появляясь снова над океаном, где скользила в футе над прибойной волной, а Говард следовал за ней в грузовичке, то сбрасывая, то набирая скорость, чтобы не упустить пеликана из виду, и пытаясь вспомнить, что предвещают морские птицы: добро или несчастье.
В Форт-Брэгге его раньше завтрашнего дня не ждут, но ведь нет решительно никакой причины не проехать несколько сотен миль на север сегодня, остановиться под вечер в доме Грэхема и покончить с делами, а потом можно будет двинуться к дому дядюшки Роя и продолжить отпуск. Он лениво размышлял, живет ли Сильвия по-прежнему с родителями или обзавелась собственным домом и видится ли она еще с человеком, за которого едва не вышла замуж. Как же он тогда себя называл? Именем какого-то животного… скунс, быть может, или хорек. Ах да, горностай. Правильно, его звали Горноласка. Когда окольным путем, через мать новости дошли до Говарда, он стал утверждать, что рад за Сильвию и ни на кого зла не держит. И с чего бы – после стольких лет? Однако он почувствовал себя много счастливее, узнав, что Сильвия все-таки не вышла замуж. Вот и говори про беспристрастность.
Там, где Первое шоссе проходит над Пойнт-Ареной и Эль-ком, высеченная в скале дорога такая узкая, что на ней едва-едва могут разминуться две машины, Говард сбавил скорость, держась подальше от обрыва и время от времени высматривая пеликана, – он не терял надежды, хотя уже часа два как не видел птицу. Спутанные плети ежевики, змеясь, спускались почти к самому асфальту, клубились вокруг поблекших дорожных столбиков и шатких ограждений. Над ним – сухие и бурые холмы, оттеняемые свечками кипарисов, мендосинских елей и эвкалиптов. Под дорогой – сотни футов почти отвесной скалы, с острыми камнями на уступах, исчезавшей в уже наползающем с океана тумане. Тут и там, когда дорога огибала край скалы, он видел, как внизу пенится о похожие на соборы скалы серый Тихий океан.