Дойти до горизонта - Ильин Андрей (читать книги бесплатно полностью без регистрации сокращений .txt) 📗
Первые минуты потрясения при виде наших высушенных тел, облаченных в рваное, со следами вара, бензина, солнца, крови одеяние, прошли. Лично я удивлен, что, увидев приближающуюся от моря живописную троицу, от которой даже видавшие виды собаки, поджав хвосты, ретировались, он не поспешил к рации и не вызвал вертолет с нарядом милиции, усиленный взводом автоматчиков. Он только слегка побледнел, увидев мою голую правую ногу, и левую ногу, соответственно облаченную в красный носок и рваную босоножку (свою обувь я потерял еще на острове). Самое удивительное, эти замызганные босяки пытались держаться как обыкновенные английские лорды на скромном приеме в королевском дворце.
Что бы сделали вы, увидев на пороге своего дома подобных оборванцев с глупыми ухмылками на лицах и еще более глупыми вопросами вроде: «Где мы находимся?» и «Какое сегодня число?» Так вот, почтенный аксакал так не сделал. Он поступил мудро — он пригласил нас в юрту, отложив расспросы на потом…
Я заглатывал десятую пиалу чая, на треть разбавленного верблюжьим молоком, и не чувствовал его вкуса. Я опрокидывал пиалу словно не в собственный рот, а в стоящее рядом ведро. Кажется, чай не долетал до желудка, усваиваясь еще в пищеводе. После каждого глотка мелкие бисеринки пота покрывали мои лицо, спину, грудь. Пот стекал тонкими струйками по телу, мне становилось хорошо, почти прохладно. Организм, словно сухая промокашка, впитывал воду, которой ему не хватало столько времени и немедленно перерабатывал ее в спасительный пот.
Татьяна, испуганно округлив глаза, смотрела на очередные пол-литра горячего чая, исчезающего в бездонных глубинах моего сухопарого тела. Она, как зритель, наблюдавший за выступлением фокусника, пыталась заметить, в какой рукав, карман или штанину я сливаю излишки воды. Не мог же я такие количества ее уместить в желудке. Я сам, как бы выворачивая глаза внутрь себя, ужасался открывшимся способностям. Я боялся раздуться от воды, как воздушный шарик, и потом звонко лопнуть. Судя по темпам потребления, это должно было произойти скоро. Но, с другой стороны, я даже не залил чувства жажды. Я хотел пить, и самое удивительное, я мог пить!
Полновесными глотками я осушил десятую пиалу и приступил к одиннадцатой. Мне было неудобно за столь явное проявление жадности, и я твердо решил, выпив половину чая, сделать остановочку, побеседовать пару минут о том, о сем и лишь после этого продолжить свое занятие. Но совладать с собой не смог. Как только о зубы звякнул край пиалы, я начал делать быстрые торопливые глотки и остановился, лишь когда увидел ее дно. Я попытался проследить путь выпитого чая, но он, как всегда, оборвался в пищеводе. Я наполнил двенадцатую пиалу. Аксакал смотрел на меня с интересом и большим уважением. Он всегда считал, что северные люди не понимают чай, как напиток, не ценят его вкус, не умеют потреблять в достойных количествах. А этот опрокинул уже двенадцать пиал и останавливаться не собирается.
— Еще пиалы три, и, пожалуй, все, — скромно сказал я, стараясь хоть как-то смягчить впечатление от своего потребительного поведения.
После обещанных трех я осилил еще три или четыре пиалы. Но осушил я их степенно, отдавая должное божественному напитку. Не успел я опустить перевернутую вверх донышком пиалу на кошму, как в юрту вошел Салифанов. При виде парящего чайника у него заблестели глаза. Я понял, чаепитие только начинается…
Глава 25
Потом был долгий и романтичный путь до железной дороги. Вначале мы тряслись на галопирующем верблюде. Длинные, но резкие скачки бросали нас вперед-назад, словно мы еще плыли на плоту при сильном кормовом волнении. При броске вперед у нас дружно клацали челюсти, при броске назад головы закидывались к спине. В некоторых местах, благодаря специфическим звукам, издаваемым нами, поездка напоминала испанский танец с изобилием кастаньет. Раз шесть-семь верблюд, наверное, чтобы насладиться дополнительно погремушечным стуком наших сталкивающихся голов, подгибал передние ноги, с размаху, словно подрубленный, падал на колени, вследствие чего мы валились друг на друга, услаждая слух «корабля пустыни» очередной музыкальной импровизацией. Наверное, верблюд считал, что мы могли бы и сами неплохо пройтись по пустыне, а не взгромождаться на его спину.
Потом снова был чай на радиорелейной станции, куда нас с рук на руки передали пастухи. Осоловев от обильной еды и общения, мы с трудом доползли до кроватей, но уже через час нас разбудили. Торопливо собрав груз, мы выскочили на улицу, где в свете одинокого фонаря увидели запыленный «ЗИЛ» с «фруктовыми» (увеличенными на полтора метра) бортами. Два усталых, обросших многодневной щетиной, с воспаленными глазами водителя стояли, навалившись на бампер. Из-под капота выбивался пар, в радиаторе булькала кипящая вода. Мы забрались в кузов и тут же крепко заснули.
Всю ночь машина, натужно ревя мотором, качаясь, продиралась сквозь пухляк. Всю ночь на меня, как гигантская жаба, прыгала двадцатилитровая канистра из-под бензина. Всю ночь мы катались по кузову от борта к борту, как деревянные чурбаки. Но это нас разбудить не могло.
Проснулся я от неподвижности. Машина стояла. Водители бродили вокруг бортов, тревожно переговаривались Решали, в какую сторону ехать.
— Заблудились! — понял я и прислушался
Час назад водители потеряли «свою» колею. У них осталось тринадцать литров воды в канистре и плюс вода в радиаторе. Не густо! Еще у нас заполненная полиэтиленовая восьмилитровка. На два-три дня хватит, а потом… Я еще пятнадцать минут порасстраивался и вновь уснул. Выбираться из сложившейся ситуации — забота шоферов, я им ничем помочь не могу. На плоту мы столько раз оставались без воды, что я привык к этому и раньше времени не паниковал. Придет время — поплачем.
Утром, к общему удовольствию, выскочили к железной дороге. Водители вместо планируемых трехсот километров на юг развернулись по плавной дуге к северу и намотали на колеса двести километров в противоположную сторону.
Станция была маленькая. Нет, маленькая станция подразумевает маленький зал ожидания, крошечное окошко билетной кассы, буфет в закутке. Здесь не было даже этого. Посреди пустыни, прилепившись к металлической колее рельс, стоял домик из белого кирпича, да на запасном пути два товарных вагона, переоборудованных под жилье. Вот и все. В вагонах обитали рабочие-путейцы передвижной ремонтной бригады. Сбросив вещи под бетонный забор — к чему он здесь, догадаться мы не смогли, — отправились на разведку.
— Вы не будете возражать, если мы разогреем у вас консервы? — скромно потупив глаза, спросил я у бригадира путейцев.
Это было явное лицемерие. Я хотел не разогреть тушенку, для этого достаточно было выставить банку на солнцепек, я нагло набивался на приглашение к завтраку. Бригадир удивленно обозрел меня от пяток до макушки и молча указал на электроплитку, стоящую в углу.
«Сорвалось!» — расстроился я.
На длинный, в полвагона, дощатый стол мы выложили свою строенную пайку. Разогретую тушенку, сгущенку, три сухаря, сахар.
— Ты начальник и здесь, на земле, обязан обеспечивать экипаж полноценным питанием!
Интересно, где его взять? Магазинов, столовых, буфетов здесь нет. Салифанов не опускал глаза, выталкивал меня взглядом из-за стола на новую авантюру.
В вагон по приставной лестнице вошли несколько путейцев. Презрев приличия, я забросил удочку, как рыболов, надеющийся на последнюю поклевку. Я сказал:
— Присаживайтесь к нам. Угощайтесь! — и широким жестом хлебосольного хозяина указал на стол.
Рабочие с жалостью взглянули на нас, на наше угощение и приняли приглашение.
В минуту они завалили стол продуктами. Первым мы съели хлеб. Обыкновенные серые буханки поглощали с большим удовольствием, чем первоклассное пирожное. «Эклеры» и «Наполеоны» — десерт, баловство. Хлеб — еда! Первым заходом мы умяли по полбуханки, без всего — без масла, без сахара, соли, просто хлеб. Потом мы заглатывали все подряд, мешая сладкое и горькое, соленое и кислое. Глаза шли впереди рук. Не успевал я взять кусок дыни, а взгляд уже перескакивал на вскрытые рыбные консервы. Это было форменное обжорство. За сутки гостеваний у пастухов и на релейной станции мы разъели ссохшиеся желудки. Организм торопливо набирал утраченный жировой запас. Наша жадность была вызвана не издержками воспитания — физиологической необходимостью. Мы жадничали из чувства самосохранения. Наши желудки помнили недавний голод и теперь, не надеясь на разумность своих хозяев, старались запастись калориями впрок. Это типично для людей, выдержавших длительный вынужденный пост.