Золотой топор (Фантастика. Ужасы. Мистика. Том II) - Фоменко Михаил (книги регистрация онлайн .TXT) 📗
— Вы увозите меня в дом сумасшедших! — произнесла мистрис Марадик. Он стал что-то бормотать, отрицать, но я пытливо взглянула ему прямо в лицо. Это было большой смелостью для сестры милосердия, но я ни о чем не думала.
— Доктор Брэндон! — произнесла я. — Прошу вас… умоляю вас подождать до завтра… Я должна вам кое-что сообщить…
Он сердито смерил меня взглядом, но, стараясь придать голосу мягкость, ответил:
— Хорошо, хорошо, мы все выслушаем.
В то же время, я заметила, что он кивнул мисс Петерсон, и она направилась к гардеробу и достала оттуда пальто и шляпу мистрис Марадик.
Вдруг мистрис Марадик сбросила с плеч шаль и, встав во весь рост, произнесла:
— Если вы увезете меня отсюда, я никогда, никогда не вернусь уж сюда!.. Я не могу уйти отсюда! — с отчаянием вдруг крикнула она. — Я не могу уйти от своей девочки!
Она казалась необыкновенно бледной в сгущавшихся сумерках. Я ясно видела ее лицо, слышала ее голос… Эта ужасная сцена до сих пор стоит у меня перед глазами. И вдруг… я увидела, как дверь тихо открылась, и девочка направилась к матери. Я видела, как она подняла свои ручки и обняла мать, которая нежно прижала ее к себе.
![Золотой топор<br />(Фантастика. Ужасы. Мистика. Том II) - i_015.jpg](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/6/4/8/0/9/8/648098/1559804632/i_015.jpg)
— И после этого вы еще можете сомневаться?! — крикнула я.
Но когда я перевела взор со слившихся воедино фигур матери и девочки на доктора Брэндона и мисс Петерсон, я пришла в ужас — ясно было, что они не видят ребенка. Они видели только руки матери, прижимающие к груди пустое пространство. Они были слепы, несчастные!
— И после этого вы еще можете сомневаться? — ответил мне моими же словами доктор.
Виноват ли он был, что обладал только телесным зрением, что не мог видеть всего, что находится у него перед глазами?…
Да, они ничего не видели, и я поняла, что бесполезно настаивать и говорить им об этом.
Мистрис Марадик последовала за ними спокойно, но когда стала прощаться со мной, вдруг заволновалась. Мы стояли уже на улице, когда она перед тем, как войти в карету, откинула креп с лица и произнесла:
— Оставайтесь с ней, мисс Рандольф, сколько только возможно будет. Я никогда уж не возвращусь сюда.
Она села в карету, и они уехали. А я провожала их глазами, и рыдания сжимали мне горло. Несмотря на то, что сердце мое разрывалось от боли, я, по-видимому, не вполне сознавала ужас случившегося. Поняла я это только через несколько месяцев, когда пришло известие, что она умерла в лечебнице — от «разрыва сердца», как они это определили.
К моему удивлению, после отъезда жены доктор Марадик пригласил меня остаться сестрой при его домашних приемах. Когда пришло известие о смерти мистрис Марадик, вопрос о моем отъезде из дома опять не был поднят. Я до сих пор не могу попять, почему он желал, чтобы я осталась в доме. Может быть, он думал, что таким образом у меня меньше шансов болтать о его личных делах? Или же он хотел испытать силу его влияния на меня? Тщеславие у него было поразительное. Я сама видела, как он краснел от удовольствия, когда замечал, что на улице оглядываются ему вслед. Не прочь он был играть и на слабости своих пациенток. Нужно признать, что он был действительно очарователен. Немногим мужчинам дано быть предметом такого обожании, каким пользовался он.
Летом доктор Марадик на два месяца уехал за границу. Я на это время получила отпуск и уехала в Виргинию. Когда начался опять рабочий сезон, работы было столько, что некогда было вздохнуть, и я понемногу стала забывать о несчастной мистрис Марадик. Девочка с тех пор больше не являлась в дом, и я начинала думать, что эта маленькая фигурка была просто оптическим обманом, плодом моего расстроенного воображения. Может быть — ловила я себя иногда на мысли — доктора были правы, несчастная действительно была помешана? Вместе с этим реабилитировался постепенно в моих глазах и доктор Марадик. И вот как раз тогда, когда в моем мнении он совершенно очистился от всякого подозрения, случилось то, при мысли о чем у меня до сих пор волосы дыбом становятся и мороз по коже пробирает.
О смерти мистрис Марадик мы узнали в мае. Ровно через год, когда зацвели кругом фонтана нарциссы, ко мне в комнату вошла экономка и сообщила мне о предстоящей свадьбе доктора.
— Этого надо было ожидать, — прибавила она. — Для такого общественного человека, как доктор, дом слишком пуст. Но я не могу отрешиться от мысли, какой ужас в том, что этой чужой женщине достанутся деньги, которые оставил несчастной мистрис Марадик ее первый муж!
— А велико ли было ее состояние? — полюбопытствовала я.
— Очень велико! Много миллионов!..
— Неужели они поселятся в этом доме? — спросила я.
— Это уже вопрос решенный. Через год в это время от него и следа не останется: его снесут и на его месте построят новый дом.
Я невольно вздрогнула при мысли о том, что старый любимый дом мистрис Марадик будет разрушен.
— А кто невеста? — спросила я. — Он познакомился с ней в Европе?
— О, нет! Это та самая, с которой он был помолвлен еще до женитьбы на мистрис Марадик. Говорят, она ему отказала, потому что он был недостаточно богат. Она вышла замуж за какого-то не то лорда, не то князя, с которым потом развелась. И вот теперь она вернулась к своему старому возлюбленному. Теперь-то он достаточно богат для нее…
Во всем, что она говорила мне, не было ничего невероятного, хотя история эта сильно смахивала на роман из бульварного журнала. Но я почувствовала вдруг какое-то странное движение воздуха в комнате. Это было, конечно, следствием моей нервности. Я была слишком поражена известием, сообщенным мне так неожиданно экономкой. Но у меня положительно было ощущение, будто старый дом прислушивается, будто есть кто-то невидимый тут в комнате или под окном в саду…
Экономка ушла — ее позвал кто-то из слуг. Я осталась одна и вдруг вспомнила стихи, которые мистрис Марадик произнесла в тот роковой день. Цветущие под окном нарциссы напомнили их мне.
«Если у тебя есть два ломтя хлеба, продай один и купи нарциссов», — повторила я вслух.
И в тот же миг, подняв глаза к окну, увидела на лужайке перед фонтаном девочку со скакалкой. Я ясно видела, как она вприпрыжку приближалась к месту, где цветут нарциссы. Я видела ее, в ее клетчатом платьице, белых носочках и черных туфельках, так же ясно, как и двух мраморных мальчиков фонтана. Я вскочила, сделала шаг вперед. Если бы мне только подойти к ней, поговорить… Я могла бы пролить свет на эту страшную тайну… Но при первом моем движении видение побледнело и как бы растаяло в воздухе. Я села на ступеньки террасы и залилась слезами. Я была убеждена, что случится что-то страшное перед тем, как они снесут дом мистрис Марадик.
Доктор в этот вечер обедал вне дома. Экономка сказала мне, что он у своей невесты. Было около полуночи, когда я услышала, что он подымается по лестнице к себе. Я не могла спать и пошла в приемную за книгой, которую там днем оставила.
Я была измучена, нервы мои расшалились и впервые в жизни я узнала, что такое страх перед чем-то неизвестным.
Я сидела в своей комнате за книгой, как вдруг раздался телефонный звонок. Я вздрогнула. Приложив к уху трубку, я услышала голос надзирательницы, которая просила доктора Марадика спешно приехать в госпиталь. Эти ночные вызовы доктора были настолько обычным делом, что я спокойно повесила трубку и позвонила к доктору в его комнату. Он ответил, что не успел еще раздеться и просил меня вернуть его автомобиль.
— Я буду готов через пять минут, — услышала я его ласковый веселый ответ, как будто бы он собирался ехать венчаться, а не на ночной визит к больному.
Я вышла в переднюю, чтобы зажечь там свет и приготовить ему пальто и шляпу. Медленно подвигаясь в полумраке передней к кнопке электрической лампы, я инстинктивно поднялась вверх по лестнице, откуда должен был спускаться доктор. И в тот самый момент, когда на лестнице готова поклясться в этом жизнью — я увидела спутанную детскую скакалку на ступеньках, как будто бы оброненную ребенком. Одним прыжком очутилась я у кнопки и быстро осветила лестницу. Но не успела я еще отнять руки от кнопки и повернуть головы, как услышала за спиной крик не то ужаса, не то боли. Когда я обернулась, он тяжело скатывался с лестницы. Крик ужаса замер на моих устах. Раньше, чем я склонилась над ним, раньше, чем вытерла с головы его кровь и приложила руку к его сердцу, я звала, что он мертв…