Искатель. 1974. Выпуск №2 - Вайнер Аркадий Александрович (книги онлайн полностью TXT) 📗
![Искатель. 1974. Выпуск №2 - Вайнер Аркадий Александрович (книги онлайн полностью TXT) 📗](/uploads/posts/books/44300/44300.jpg)
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.
Искатель. 1974. Выпуск №2 - Вайнер Аркадий Александрович (книги онлайн полностью TXT) 📗 краткое содержание
На 1-й и 4-й стр. обложки — рисунок А. ГУСЕВА.
На 2-й стр. обложки — рисунок Г. НОВОЖИЛОВА к роману А. и Г. Вайнеров «Гонки по вертикали».
На 3-й стр. обложки — рисунок К. ЭДЕЛЬШТЕЙНА к рассказу Роджера Бейкера «Бетонный остров».
Искатель. 1974. Выпуск №2 читать онлайн бесплатно
![Искатель. 1974. Выпуск №2 - i_001.jpg](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/1/6/7/7/7/7/167777/1370016402/i_001.jpg)
ИСКАТЕЛЬ № 2 1974
![Искатель. 1974. Выпуск №2 - i_002.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/1/6/7/7/7/7/167777/1370016402/i_002.png)
Аркадий и Георгий ВАЙНЕРЫ
ГОНКИ ПО ВЕРТИКАЛИ
КНИГА I
«Гонки по вертикали». Некоторым читателям это название уже знакомо: в 1971 году журнал «Огонек» печатал главы из первой книги тогда еще не законченного романа Аркадия и Георгия Вайнеров. В этом выпуске «Искатель» начинает публикацию романа «Гонки по вертикали». Окончание романа будет напечатано в следующем выпуске.
![Искатель. 1974. Выпуск №2 - i_003.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/1/6/7/7/7/7/167777/1370016402/i_003.png)
Глава 1. ИНСПЕКТОР СТАНИСЛАВ ТИХОНОВ
Алексей Дедушкин грустно смотрел на меня бархатными глазами, и я видел, как под тонкими перепонками век у него накипают слезы.
— Мне стыдно за вас… — сказал он своим глубоким мягким баритоном.
Вот так. Ему было стыдно за нас. Или, может быть, только за меня, а за Сашку Савельева не очень? Нет, скорее всего за нас обоих, потому что беседовали мы втроем, и Сашке он был обязан нашей встречей даже больше, чем мне.
И хотя мне тоже было стыдно за свое поведение, а уж про Сашку-то и говорить нечего, я спросил Дедушкина:
— Все-таки расскажи мне, Дедушкин, за что же тебя наградили этим орденом?
Дедушкин достал из кармана белый платок, промокнул быстрым движением глаза и негромко, интеллигентно высморкался. Платок отвел от лица, развернул за уголки и внимательно посмотрел в него, как фокусник во время представления. Но, к моему удивлению, из платка не вылетел голубь и не полезли бумажные цветы. Он просто снова сложил платок и спрятал его в карман:
— Извините меня, но предмет разговора мне пока неясен. Впрочем, я попытаюсь удовлетворить ваше любопытство и…
И начал в пятый раз излагать какую-то фантастическую историю о болгарском друге, с которым они познакомились несколько лет назад в Крыму. Однажды купались в штормовую погоду, и болгарин стал тонуть. И вот тогда, мол, Дедушкин, рискуя жизнью, вынес его из пенных волн. Немного очухавшись, спасенный снял с пиджака орден, которым его наградили во время войны за героизм, и подарил его своему спасителю.
— …И уж, простите меня, храню его как память, — закончил он свое прочувствованное выступление.
Почти в каждое предложение Дедушкин вставлял «прошу прощения», «уж извините», но его голос дрожал от сдерживаемой обиды, и если ты еще не совсем скотина, то должен был бы понять, что извиняться, конечно, надо тебе самому. И у Сашки Савельева был вид человека, уже осознавшего себя прохвостом и примирившегося с этим навек. Поэтому он робко спросил Дедушкина:
— А что, старый был болгарин?
Дедушкин высокомерно усмехнулся:
— Почему же это «был»? Он еще довольно молодой человек.
Изобличенный в невежестве, Сашка совсем сник и горестно закачал головой:
— Ай-яй-яй! Вот ведь беда какая! Теперь все совсем запуталось…
— Простите, я не пойму почему? — с достоинством спросил Дедушкин.
Сашка быстро взглянул на меня, усмехнулся:
— Да, по нашим расчетам получается, что вашему болгарскому другу, гражданин Дедушкин, должно быть сейчас лет эдак сто…
— Прошу прощения, но я не совсем…
Я взял со стола золотой с бриллиантами крест на муаровой ленточке и показал Дедушкину:
— Это очень старый орден. Вот здесь, на обратной стороне, написано…
Дедушкин взглянул мне в глаза, и океан скорби и стыда за все человечество затопил меня. Теперь Дедушкин стыдился не только за нас с Сашкой, но и за своего, неведомого нам болгарского друга:
— Значит, он обманул меня…
— Ага, — сказал радостно Сашка. — Я-то все волновался, что вы нам не говорите правды, а оказалось, что наврал этот прохвост. Слава богу! Теперь надо узнать, как к вам попал этот заграничный чемодан, набитый заграничными вещами, — и маленькое недоразумение между нами будет улажено.
— А он, наверное, спас иностранца во время авиационной катастрофы, — невинно предположил я и повернулся к Дедушкину. — И за это иностранец наградил тебя своим чемоданом. Нет?..
Дедушкин достал из кармана свой замечательный батистовый платок и проделал с ним полный цикл фокуснических манипуляций. Потом грустно сказал мне или нам обоим:
— Вы дурно воспитаны…
Леха Дедушкин; по кличке «Батон», опытный «майданщик» — специалист по кражам на вокзалах и в поездах, — был моим старым знакомым. И, услышав это скорбно-интеллигентное «вы дурно воспитаны», я просто захохотал, поскольку с этих слов началось наше с ним знакомство восемь лет назад. Тогда он совершил непростительную для профессионала ошибку: оставил у себя редкой красоты краденые часы. Он носил их в верхнем кармане пиджака на плоской платиновой цепочке, закрепленной какой-то изящной запонкой в петлице на лацкане. По этой-то цепочке я его и высмотрел, довольно бесцеремонно извлек ее вместе с часами из кармана, и часы повисли на лацкане, как военная медаль. Тогда-то он мне и сказал: «Вы дурно воспитаны». И весь он — седеющий, очень элегантный, с часами-медалью на груди — источал такую скорбь по поводу моей невоспитанности, что я растерялся и с развязностью пристыженного мальчишки сказал ему, чтобы он лучше о себе подумал, что воровать в его возрасте стыдно и что… и что… В общем, доставляя Батона в дежурную часть, я поведал ему массу всяких пламенных глупостей, а он слушал меня не перебивая. Потом сказал с усмешкой:
— Да-а, пижонство вора погубило… — и с неожиданной злобой добавил: — Ненавижу я вас, щенков из уголовки. Работать вы еще не умеете, но усердия и страсти на десятерых. Ты бы взглянул на себя — у тебя от возбуждения сейчас температура. Под сорок… Сопляк!
Дело прошлое, но сейчас-то я могу честно сказать, что долго не мог забыть и простить Батону «сопляка», которым он меня наградил при знакомстве. Я даже заранее придумал несколько остроумных и ехидных шуток, которые скажу ему, если доведется когда-нибудь его снова задержать. Но жизнь мало заботится об удовлетворении нашего копеечного тщеславия. Медленно, но неустанно трясет она нас в своем жестком сите, и постепенно опадает всякая труха, забываются глупости и мелочи, исчезают вздорные иллюзии, пока не остается от тебя твое человеческое ядро. Правда, мне доводилось видеть, как человек целиком превращается в шелуху, а может быть, и не было у него своего ядра: только посмотришь, на такого и с ужасом обнаруживаешь, что человек целиком ушел в отходы. Да, но я не об этом. Я к тому, что много лет мне понадобилось, чтобы понять: ничего, во-первых, нет радостного в том, что я снова поймал Батона. Во-вторых, никаких слов мне не надо, чтобы доказывать ему свое нравственное и физическое превосходство, поскольку он проиграл свою партию еще до «свистка». Ведь дело не в том даже, кто из нас умнее, наблюдательнее или быстрее бегает, а в самом характере наших взаимоотношений: я всегда преследую его, я всегда в атаке. Батон всегда должен скрываться, всегда бежать. Ну и в-третьих, я только сейчас сообразил, что Батон был прав, назвав меня тогда сопляком.
И неожиданно мне стало жаль этих своих безвозвратно ушедших лет, того душного вечера на товарном дворе Киевского вокзала, где остро пахло свежими сосновыми досками, угольной гарью, вишнями, и все всплыло в моей памяти, будто я просматривал ролик цветной киноленты, на которой было не только изображение, но и звуки, и запахи, и все мои волнения. Я видел нас обоих, будто не было восьми лет, и мы все еще стоим во дворе Киевского вокзала — спокойный, прекрасно одетый Батон с часами-медалью на груди, и я, злой, тощий, с модненькой в то время прической ежиком и торчащими рубиновыми ушами, в скверном, все время мнущемся, несмотря на мои ухищрения, польском костюмчике, старающийся выглядеть уверенным и спокойным и от этого еще более взволнованный и неловкий. Я помню даже тополиные пушинки, которые Батон сбил с рукава точным и легким щелчком, и его злобно-презрительное «сопляк». Но в тот момент я еще не мог вспомнить слов, что сразу всплыли в памяти сейчас, через восемь лет, и которые он произнес за несколько минут до «сопляка». Он сказал тогда: «Вы дурно воспитаны». И, услышав сейчас эти слова, я почувствовал себя полностью отмщенным за того давнего «сопляка» и «щенка»…