Выдра по имени Тарка - Уильямсон Генри (читать книги регистрация .txt) 📗
Не одна выдра спала в пещере за корнями; некоторые из них умерли здесь, и воды ручья унесли их кости в море во время разлива…
Мать и детеныши лежали, свернувшись клубком, на сухой земле в дальнем конце убежища, в пяти футах от воды. Выдрята погрузились в глубокий сон, прерываемый сновидениями, в которых огромная черная морда скалила на них длинные зубы. Тарка обхватил лапками шею матери, ее лапа придерживала его на груди. В норе было тепло и уютно, но выдра не спала.
В сумерки, когда дневные и ночные охотники встречаются друг с другом на пороге дня и ночи, она услышала, как черные дрозды бранили сов, а когда дрозды умолкли и, распушив перья, уснули в кустах боярышника и плюще, выдра услышала, как пьет воду барсук, похрюкивая при каждом глотке. Совиная перебранка перешла в обычные охотничьи крики. Наконец выдра зевнула и забылась сном.
Она проснулась, когда сова раз двадцать слетала с мышами во рту в гнездо попавшего в силки канюка к своим еще не оперившимся птенцам, а барсук был уже за много миль от своей норы в дубняке. Выдра была голодна и, не будя детенышей, выскользнула из убежища. У кромки воды она с минуту прислушивалась. Затем повернула и, вскарабкавшись на высокий берег, побежала на луг, где паслись коровы, громко фыркавшие всякий раз, когда она останавливалась неподалеку, встав на задние лапы. Все было спокойно, никаких угрожающих звуков; выдра спустилась к реке, вошла в воду и поплыла на мелководье. Пробравшись сквозь путаницу стеблей и листьев водяного лютика, она вышла к цветам, что росли среди камней: норичнику, дуднику, цикуте. Через их заросли, с хрустом давя лапами сочные полые стебли и пышные соцветия, она вошла в крапиву, обожгла нос и несколько раз чихнула. Пробежала под низкими ветками прочесавшего ей спину терна на кочкарник. Как и на лугу, она обследовала его до самой середины, поднимаясь во весь рост и прислушиваясь. Выдра услышала, как пережевывают траву коровы, хриплое «крекс-крекс» коростеля, подающего голос возле нетронутых пучков болотной травы и пощипанных зонтиков сусака. Она повернула и побежала обратно, теперь другим путем, спустилась к ручью через высокие стебли недотроги, забралась на большой валун и легла на него головой к воде. Прижав хвост к другой стороне валуна, она засвистела, зовя выдрят.
Тарка уже давно выглядывал из убежища и, услышав свист матери, без малейшего всплеска скользнул в воду. Он плыл через заводь, поджав передние ноги и отталкиваясь задними. При каждом толчке пальцы растопыривались, и его перепончатые лапы единым движением посылали тело вперед. Следом двигались сестры; расходящиеся от их носов струйки разбивались одна о другую. Выдрята проплыли сквозь гущу водяных лютиков туда, где в воде неподвижно лежала мать. Они потыкались головками в ее морду и запищали, давая знать, что голодны. Никакого ответа. Они кусали ее за хвост, они улещивали ее, они обхаживали ее, они сердито шипели, но мать не подавала признаков жизни. Отчаявшись, выдрята отстали, и тут выдриха внезапно подпрыгнула и «захахакала». Выдры «смеются» почти беззвучно, тут главное не звук, а выражение морды с поднятыми вверх кончиками губ и вращение головой. После испытанного накануне страха ее распирало от радости, и мертвой она притворилась ради шутки. Позвав детенышей, выдра нырнула и тронулась вверх по течению.
Выдрята знали, что мать ищет рыбу, и плыли за ней, принюхиваясь к пузырькам воздуха, лопающимся на поверхности воды. Выдра выглянула наружу, держа в пасти рыбу, и они пустились к ней наперегонки, угрожающе «гирркая» друг на друга. Мать вывела их из заводи на мелководье, выронила рыбу — форельку унции три весом — и поплыла к усыпанному галькой берегу, возле которого было глубже. Тарка схватил еще живую рыбку, отнес на мшистый валун и съел меньше чем за минуту.
В узком ручье мальки ловились так быстро, что Тарка скоро насытился, и двое других выдрят, подстегиваемые голодом, успевали выхватывать у него рыбу, в то время как он переворачивался на спину, чтобы позабавиться, пытаясь поймать ее над головой. Сестры были меньше Тарки ростом, но быстрее в движениях. Время от времени выдрята принимались плавать вдоль берега под водой, глядя по сторонам, но мать перепугала всю рыбу, и та укрылась в порках, так что им редко удавалось увидеть мерцающую спинку. Частенько выдрята цапали зубами камни или корни, приняв их за форель.
![Выдра по имени Тарка - _3_Vydramat.png](https://goldenlib.ru/frontend/web/pic/2/3/5/9/7/7/235977/1422885615/_3_Vydramat.png)
К концу ночи убежище Горелого явора осталось в полутора милях позади. Над дубами и лиственницами стали парить канюки — пора было прятаться. Выдра с детьми вышла из воды и повела их через ивы, ясени и заросли куманики к еловым посадкам по другую сторону узкоколейки. Два года назад ее мать укрывалась в большой кроличьей норе неподалеку от опушки леса, и теперь она вела туда своих собственных детей. На сухой земле перед входом в туннель Тарку встретил незнакомый запах, но мать не обратила на него внимания. Она побежала по туннелю вперед, и тут же из другого входа выскользнула лиса, не желая встречаться с выдрой-матерью под землей, да и вообще нигде.
В то время как выдры мылись, лиса сидела возле норы и изредка зевала. Живот ее был переполнен, она вволю наелась мышей, жуков и молодой крольчатины. Лису клонило в сон. Вспомнив о пеньке лиственницы, к которому она всегда ходила чесаться, лиса побежала туда. Вокруг пня на земле валялись рыжеватые клочья шерсти, а одна его сторона была отполирована до блеска. Вволю начесавшись, лиса потрусила к серой каменной стене позади коровника и, вскарабкавшись на нее, стала ждать восхода солнца.
Заброшенная кроличья нора была сухая, в ней гулко отдавались дневные звуки: пронзительные свистки локомотивов, раздающиеся всякий раз, как состав, который тянул с карьеров на моховых болотах платформы с белой глиной, подходил к шлагбауму на дороге; человечий голос, монотонно повторяющий «ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку»; лай пастушьего пса, рыскавшего по полю, в то время как коровы, покачивая боками, гуськом шли на дойку по узкой вытоптанной тропе; монотонный шум, похожий на жужжание попавшей в паутину мухи, — это проезжал по мосту и рельсам автомобиль; «кеий-кей» канюков и карканье ворон над лиственничным лесом. Все эти звуки не тревожили выдр.
Когда наступили сумерки, мать с детенышами снова спустилась к ручью. Там они встретили лису, которая спокойно лакала воду, стремясь утолить жажду, вызванную шерстью бесчисленных проглоченных ею мышей. Лиса посмотрела на выдру; выдра посмотрела на лису. Лиса продолжала лакать, пока мускусный запах выдры не испортил воду, а затем побежала понюхать, чем пахнет в норе. Она пробыла там минут десять, принюхиваясь и размышляя; наконец, удовлетворив любопытство, отправилась в ночной обход… не забыв почесаться о пень лиственницы.
А выдра повела детенышей вверх по ручью, затем через поле. Вдали от воды движения ее стали тревожными. Она часто останавливалась, поднимала голову, втягивала ноздрями воздух. Стоящий в поле курятник из оцинкованного железа заставил ее сделать большую петлю — там пахло человеком. Возле старых сапог, брошенных каким-то бродягой под живой изгородью, Тарка зашипел от страха, повернул и пустился наутек. Выдрята становились такими же проворными и осторожными, как мать.
Наконец, они добрались до канавы, которую помнила выдра. Она наклонилась над покрытой бурой ряской водой, прижала к берегу хвост. За секунду до их прихода здесь квакали лягушки, но сейчас они молчали и старались поглубже зарыться в ил. Выдра шарила под водорослями носом и лапой, вытаскивала лягушек и кидала на траву. Выдрята схватили было по лягушке, но тут же отбежали с сердитым «гиррканьем». Когда мать поймала всех лягушек, которых смогла найти, она принялась свежевать добычу, потому что у этих лягушек была очень плотная кожа.
Выдры не доели лягушек, так как обнаружили в канаве угрей. Иггиуик, еж, шкура которого напоминала колючий утесник, а мордочка — поросячье рыльце, нашел объедки и только принялся радостно их поглощать, как рядом послышалось хрюканье барсука. Пискнув от страха, еж свернулся клубком, но барсук раскусывал иглы, словно это были стебли песколюба. Иггиуик пронзительно закричал — как песколюб, охваченный огнем. Вскоре от бедного ежика остались лишь лапки, зубы и игольчатая шкурка.