Насилие и священное - Жирар Рене (читать книги полные .TXT) 📗
![Насилие и священное - Жирар Рене (читать книги полные .TXT) 📗](/uploads/posts/books/78537/78537.jpg)
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.
Насилие и священное - Жирар Рене (читать книги полные .TXT) 📗 краткое содержание
Рене Жирар родился в 1923 году во Франции, с 1947 года живет и работает в США. Он начинал как литературовед, но известность получил в 70-е годы как философ и антрополог. Его антропологическая концепция была впервые развернуто изложена в книге «Насилие и священное» (1972). В гуманитарном знании последних тридцати лет эта книга занимает уникальное место по смелости и размаху обобщений. Объясняя происхождение религии и человеческой культуры, Жирар сопоставляет греческие трагедии, Ветхий завет, африканские обряды, мифы первобытных народов, теории Фрейда и Леви-Строса — и находит единый для всех человеческих обществ ответ. Ответ, связанный с главной болезнью сегодняшней цивилизации.
Насилие и священное читать онлайн бесплатно
Рене Жирар
Насилие и священное
От переводчика
1. Перевод некоторых терминов теории Рене Жирара требует пояснения.
Центральное понятие книги victime émissaire построено по образцу идиомы bouc émissaire («козел отпущения») и, соответственно, переводится «жертва отпущения».
Ключевую роль в книге играет эпитет sacrificiel (crise sacrincielle, interprétation sacrificielle и т. п.), буквально означающий «связанный с жертвоприношением», «основанный на жертвоприношении». Поскольку по-русски прилагательное «жертвоприношенческий» не существует и не может существовать, мы используем в соответствующих случаях слово «жертвенный».
Группа терминов образована у Жирара вокруг слова différence («различие»): différentiation, indifférenciation, différencié, indifférencié. Чтобы сохранить единство этой терминологической группы, наряду с варваризмами «дифференцированный», «дифференциация» и пр. мы использовали русские новообразования от центрального слова «различие»: «обезразличенность», «обезразличивание», «обезразличенный».
Слово ethnologie (и производные от него) мы регулярно передавали как «этнография» (и соответствующими производными), поскольку различия между «этнографией» и «этнологией» (которое иногда проводится) Жирар не делает.
2. Переводы греческих трагиков цитируются по изданиям:
Софокл. Трагедии. М.: Искусство, 1979.
Софокл. Драмы / Пер. Ф. Ф. Зелинского. М.: Наука, 1990.
Еврипид. Трагедии. Т. 1–2. М.: Искусство, 1980.
Еврипид. Трагедии / Пер. И. Анненского [в приложении — «Вакханки» в прозаическом переводе Ф. Ф. Зелинского]. Т. 1–2. М.: Ладомир; Наука, 1999.
Издания, по которым цитируются переводы из других авторов, указаны в примечаниях переводчика.
Во всех случаях, когда имя переводчика не указано, перевод цитаты сделан переводчиком настоящей работы.
3. Все вставки в круглых скобках принадлежат автору.
Все вставки в квадратных скобках принадлежат переводчику настоящей работы.
Примечания автора отмечены арабскими цифрами.
Примечания переводчика и редактора отмечены звездочками.
Насилие и священное
Полю Тулузу
Фонд Гуггенхейма и Университет Нью-Йорка в Буффало (факультет искусств и литературы) предоставили мне первый — стипендию, второй — свободное время, которые способствовали завершению настоящей книги. Автор приносит им благодарность.
Равным образом он выражает признательность всем друзьям, прежде всего Эухенио Доната и Жосуэ Харари, ежедневное сотрудничество и многочисленные предложения которых сказались на всех нижеследующих страницах.
Глава I. Жертвоприношение
Во множестве ритуалов жертвоприношение предстает в двух противоположных аспектах: то как «весьма святое дело», уклониться от которого было бы серьезным прегрешением, то, наоборот, как своего рода преступление, совершить которое — значит подвергнуться столь же серьезной угрозе.
Чтобы объяснить эти два облика ритуального жертвоприношения — законный и незаконный, публичный и чуть ли не потаенный, — Юбер и Мосс в «Очерке о природе и функции жертвоприношения» [1] ссылаются на священный характер жертвы. Убивать жертву преступно, поскольку она священна… но жертва не будет священной, если ее не убить. Перед нами круг, которому несколько позже присвоят и сохранят до наших дней звонкое имя — амбивалентность. Сколь бы убедительным и даже впечатляющим ни казался нам до сих пор этот термин, — после того как им столько злоупотребляли в XX веке, настало, видимо, время признать, что сам по себе он ни на что не проливает света, не дает подлинного объяснения. Он лишь указывает на проблему, которая еще ждет решения.
Если жертвоприношение предстает как преступное насилие, то, с другой стороны, нет и такого насилия, которое нельзя было бы описать в категориях жертвоприношения, — например, в греческой трагедии. Нам скажут, что поэт набрасывает поэтический покров на довольно гнусные вещи. Разумеется, — однако жертвоприношение и убийство не поддавались бы этой игре замещений, если бы не состояли в родстве. Перед нами факт настолько очевидный, что подчеркивать его почта смешно — и тем не менее приходится, поскольку в сфере жертвоприношения очевидности утратили силу.
Как только было решено видеть в жертвоприношении институт «главным образом» (или даже «исключительно») символический, стало можно говорить о нем практически что угодно. Этот предмет на редкость подходит для определенного рода нереальных размышлений.
В жертвоприношении есть тайна. Наше любопытство усыпляют благоговейные формулы классического гуманизма, но при общении с самими античными авторами оно пробуждается. И в наши дни эта тайна столь же непроницаема, как прежде. В нынешнем к ней отношении даже трудно сказать, чего больше — рассеянности, безразличия или какой-то тайной осторожности. Составляет ли это отношение еще одну тайну, или она совпадает с первой? Почему, например, никогда не ставится вопрос об отношениях между жертвоприношением и насилием?
В недавних исследованиях показано, что физиологические механизмы насилия очень мало различаются при переходе от одного индивида к другому и даже при переходе от одной культуры к другой. Энтони Сторр в «Человеческой агрессии» пишет, что ничто так не похоже на разъяренного кота или человека, как другой разъяренный кот или человек. Если насилие играло в жертвоприношении какую-то роль — по крайней мере, на каких-то этапах его ритуального существования, — то мы получили бы в нем [в насилии] интересный, поскольку хотя бы отчасти независимый, элемент для анализа культурных переменных, которые вам часто неизвестны, плохо известны или известны не так хорошо, как нам кажется.
Жажда насилия, стоит ей проснуться, приводит к определенным физиологическим изменениям, готовящим человека к схватке. Эта расположенность к насилию длится известное время. Ее нельзя считать простым рефлексом, который прекращается, как только прекратится воздействие стимула. Сторр отмечает, что жажду насилия труднее успокоить, чем развязать, особенно в обычных условиях жизни в обществе.
Насилие часто называют «иррациональным». Однако оно не лишено причин; оно само умеет находить весьма основательные причины, когда хочет разразиться. Но сколь бы основательны ни были эти причины, их никогда не стоит принимать всерьез. Насилие и само о них забудет, если его исходный объект останется вне досягаемости и по-прежнему будет дразнить издали. Неутоленное насилие ищет и в итоге всегда находит заместительную жертву. Вызвавшее ярость существо вдруг заменяется на другое, ничем не заслужившее ударов насильника, кроме как своей уязвимостью и досягаемостью.
Эта способность добывать заместительные объекты, как указывает множество фактов, не ограничена человеческим насилием. Лоренц в «Агрессии» говорит о виде рыб, которые, если их лишить обычного противника, то есть самцов того же вида, с которыми они конкурируют за контроль над определенной территорией, непременно обращают свои агрессивные тенденции против собственной семьи и в итоге ее уничтожают.
Имеет смысл спросить, не основано ли ритуальное жертвоприношение на замещении того же типа, но в обратном направлении. Например, можно предположить, что заклание животных жертв отвращает насилие от одних существ, которых нужно защитить, на других, смерть которых имеет меньшее значение или вообще никакого.
Жозеф де Местр в «Рассуждении о жертвоприношениях» отмечает, что в жертвенных животных всегда есть что-то человеческое, будто дело в том, чтобы как можно лучше насилие обмануть:
Среди животных всегда отбирались самые ценные по их полезности, самые кроткие, самые невинные, стоящие в самой тесной связи с человеком и по своим инстинктам, и по своим привычкам…
Среди животных в жертвы всегда отбирались самые человечные, если позволено так выразиться.