Не та сторона любви (СИ) - Костадинова Весела (читать книги полностью без сокращений бесплатно .txt, .fb2) 📗
— Этот слабак, Лиза, — медленно и тяжело произнес он, делая ударение на каждом слове, — как только придет в себя, станет намного сильнее. Запомни раз и навсегда: твой отец из той породы людей, что от боли только закаляются. Их ранят — и они возрождаются крепче. Их бросают в грязь — и они поднимаются с кулаками. Ты можешь видеть тень, но я вижу человека, который, пройдя через ад, станет опаснее, чем когда-либо.
Против воли в его голосе прозвучала хриплая нота уважения — редкое признание, вырвавшееся невзначай.
— То, что твой отец оступился, — продолжил он уже жестче, — говорит лишь о том, что он живой, а не каменная кукла. И не тебе, соплячке, его осуждать.
Он наклонился вперед, в упор глядя в внучку ледяными глазами:
— Узнаю, что ты отцу хоть слово сказала — пожалеешь. Поняла?
От слов деда по спине девушки прошли мурашки – он умел негромко доносить суть. Она даже выпрямилась в кресле и снова занялась своим кофе.
— Будь готова к завтрашнему вечеру, — через несколько минут молчания, продолжил Виктор.
— А что будет завтра? – уточнила она хмуро.
Вместо ответа мужчина протянул ей белоснежную карточку с дорогим золотым теснением.
— Что это? – сердце девушки забилось с ужасающей скоростью.
— Приглашение, — усмехнулся старик. – «Ривьера Груп» запускает новый отель, нас пригласили на открытие.
У Лизы пересохло в горле от неожиданности. Она подняла глаза от карточки на довольно улыбающегося деда.
— Это… значит….
— Это значит, Лиза, что худой мир лучше доброй войны, — медленно произнес Рублев. — И Алексей, к счастью, это понимает, — он хитро прищурил глаза, словно наслаждаясь ее растерянностью. — Заметь, приглашение именное.
На этот раз Лиза взяла себя в руки и прочла полный текст.
На белом картоне от руки было выведено ее имя.
Демин приглашал ее лично.
Глаза ее засияли, а улыбка деда словно говорила: «Все в твоих руках, внучка».
40. Последний счет
Роман не жил, он существовал. Работа – дом, дом – работа. Изо дня в день из часа в час. Заставлял себя говорить, есть, спать, вести переговоры, даже улыбаться и смеяться, если этого требовали обстоятельства, а внутри у него все застыло. Застыло намертво с того дня, как он глазами провожал тонкую фигурку, бегущую прочь из его дома. Закрывал глаза и видел ее: бледную, похудевшую, с небрежно заплетенной косой и впавшими, как у него самого глазами. Отдавал себе отчет в том, что приехал в день мероприятий только для одного – увидеть ее, хотя бы издалека. Убеждал, что ненавидит, что готов уничтожить ее полностью, но когда увидел – не почувствовал ничего, кроме жалости и боли.
Так и остался в этом доме. Рядом с Леной и Лизой. Что-то говорил им — нужные слова, по привычке ровным голосом, а они что-то отвечали в том же тоне, будто все втроем участвовали в одной и той же пьесе, где роли давно выучены и не подлежат замене. Лена ни словом, ни жестом не давала ему понять, что он лишний: держалась достойно, спокойно, правильно. Каждое ее слово было выверено, каждый взгляд — уместен, каждое движение — безупречно. Казалось, будто все вокруг снова обрело порядок, но облегчения это не приносило.
Напротив, все чаще он ловил себя на опасной мысли: в моменты их разговоров ему хотелось схватить ее за плечи и как следует встряхнуть, до боли, до синяков, до треска костей. Встряхнуть — лишь бы увидеть вместо этой маски настоящие эмоции: злость, презрение, ненависть, боль. Хоть что-то живое, настоящее, не эту мертвую ровность, что когда-то разрушила их брак и продолжала душить их обоих в настоящем. Он хотел, чтобы Лена закричала, сорвалась, чтобы слова вырвались из нее как раскаленные ножи. Чтобы она плюнула в него, ударила, сорвала маску, показала, что она живая — не его кукла, не кукла ее отца.
Но с каждым ее спокойным словом он все отчетливее понимал: ничего в его жизни не изменилось. И не изменится. Этот спектакль они будут играть до конца, до последнего вздоха — унылую пьесу без финала, без катарсиса, без выхода.
С Лизой он почти не разговаривал — не было тем, не было слов. Дежурные вопросы, дежурные ответы, равнодушные реплики о мелочах: ела ли она, как учеба, как себя чувствует. Все это звучало пусто и фальшиво. Да и что он мог сказать ей в этой ситуации? Что он виноват? Она знала это лучше него. Что его обманули? Об этом теперь знал весь Краснодар — слухи ползли по городу быстрее любого подтверждения. Что он ее любит? А как иначе? Она его дочь, и это чувство никуда не делось. Но только вот нужна ли ей его любовь? Или в ее глазах это уже просто слово, которое ничего не меняет?
Роман поднял голову от бумаг, в которых пытался утонуть, чтобы не думать, и скользнул взглядом к окну. Там за стеклом простирался парк — тот самый, куда он больше не заходил и, скорее всего, не зайдет никогда. Эта история для него закрыта, вычеркнута, запечатана.
Алора получила отказ в возбуждении уголовного дела. Оспаривать его не стала — не боролась, не сопротивлялась, поняла, что в этой войне ей не выиграть.
Деньги он отправил ей через Шалохина. Пусть живет как знает, пусть сама выбирает дорогу. Ему оставалось лишь вычеркнуть ее из своей жизни.
Тихо звякнул телефон на столе.
— Да, — ровно ответил Роман, нажимая кнопку громкой связи.
— Роман Савельевич, — послышался голос Маргариты, — звонят из бухгалтерии. Ирина Леонидовна говорит, вопрос…. личный.
— Соединяй, — коротко приказал он, отталкивая от себя документы. — Да, Ирина, слушаю. Что случилось?
В трубке повисла короткая пауза, и голос главного бухгалтера прозвучал чуть тише обычного:
— Роман Савельевич… у нас поступил возврат денежных средств на счет компании.
— Какой еще возврат? — нахмурился он, откидываясь на спинку кресла. — Говорите конкретно.
— Вчера вечером зашел платеж от Алоры Свиридовой, — отчеканила Ирина Леонидовна, явно смущенная. — С ее личного счета. Сумма шестьдесят тысяч. Назначение платежа: «Возврат премии за август».
В кабинете воцарилась тишина. Роман почувствовал, как под галстуком стало душно, и машинально ослабил узел.
— Подождите… — глухо произнес он. — В каком смысле — возврат?
— В прямом, Роман Савельевич, — голос бухгалтера теперь звучал тверже. — Деньги перечислены добровольно, банковская операция проведена корректно, без ошибок. Мы можем их отразить как возврат средств от физического лица, но… юридически премия была оформлена по приказу и начислена по ведомости. Обычно такие выплаты не возвращают.
— То есть… — он резко подался вперед, сжимая кулак на столе. — Она сама перевела?
— Да. Лично. У меня есть копия платежного поручения, — подтвердила Ирина. — С ее подписью в приложении к электронному документу.
У Романа пересохло в горле. Он еще раз посмотрел на ровные стопки бумаг перед собой, но буквы расплывались, будто поплыли от жара, который вдруг ударил в голову.
— Черт… — выдохнул он и с силой опустил ладонь на стол, отчего по стеклу под папкой с договорами побежала тонкая трещина. — Ну что за… Ну так оформите снова, елки-палки! Переведите ей обратно, закройте проводкой, какая к черту разница!
На том конце линии раздался тяжелый вдох.
— Не можем, Роман Савельевич, — голос Ирины Леонидовны дрогнул, но остался деловым. — Лицевой счет, на который проходила выплата, закрыт банком. Вчерашний возврат, который зашел с ее личного счета, был последней финансовой операцией перед закрытием, а другого действующего счета в нашей системе по ней больше нет. Да и технически у нас нет оснований перечислять ей повторно: документально премия считается выплаченной и закрытой, а возврат отражен как добровольное поступление от физического лица.
— Вы издеваетесь? — Роман резко поднялся из кресла, чувствуя, как ноги в буквальном смысле подламываются. В висках стучало, перед глазами на миг потемнело. — Какого черта она творит?
— Роман Савельевич, — возмущенно отозвалась Ирина Леонидовна. — Я все, что могла, вам сказала. Что есть, то есть. Ничего другого мы сделать не можем. Документы я положу вам на стол для ознакомления.
