Пасть: Пасть. Логово. Стая (сборник) - Точинов Виктор Павлович (читать книги бесплатно полные версии TXT) 📗
– А чего ты ждал? – неожиданно пробасил Эскулап и затянулся очередной беломориной, выпустив на окружающих струю сизо-вонючего дыма. – Ты думал, кто-то скажет, что только что стырил порцию 57-го и желает продать? А голос с забугорным акцентом ответит: «Я есть давать десьять тысьяч доллар и не одьин цент больше»…
Эскулап сидел в грязном, давно не стиранном халате – толстый, лысый, бородатый, как всегда крайне циничный. Не боялся никого и ничего, уверенный, что уж без него Лаборатория никак не обойдется – и основания для такой уверенности имелись веские. Но сегодня все карты перемешались, вчерашние тузы стали не дороже шестерок… И Капитан посмотрел на Эскулапа с нехорошим интересом. Тот продолжил:
– Почему, собственно, вы все решили, что гипотетический похититель знал, что выносит? Логика может быть простой: если что-то так берегут и прячут, значит, хороших денег стоит. А тут вдруг внезапно под руку подворачивается контейнер, вроде как и неучтенный. И срабатывает инстинкт хомяка – схватить и утащить в норку. Либо кража чисто случайно совпала с поломкой вашего детектора, либо вынесли попросту, в кармане. В троллейбусах, кстати, сотрудники не толкаются, их развозка по домам доставляет…
– Зачем в хомячьем хозяйстве ампула с неизвестным препаратом, судя по маркировке, несомненно опасным? – несмотря на скептический тон вопроса, Капитан заинтересовался версией.
– Ну мало ли… Соседскую собаку на даче отравить. Крыс выморить. Или в криминальных целях – извести опостылевшую тещу ядом, от которого любой эксперт-криминалист свихнется. Да хомяки и не рассуждают, тащут все, что плохо лежит. Может ампула проваляться лет десять в кладовке и отправиться на помойку – при генеральной уборке.
– Хорошо. Тогда попробуйте обрисовать, что произойдет, если 57-й съест крыса. Или собака. Или теща. Если ампула разобьется в троллейбусе или мусорном бачке.
– Ничего хорошего не произойдет, – ответил Эскулап мрачно и серьезно. – Будут трупы. Это в лучшем случае. А вот в худшем…
Ночь стояла шикарная, теплая и безветренная, – до настоящих белых ночей оставался почти месяц, но все равно было светло – полная, чуть подернутая дымкой луна отлично освещала окрестности.
Он возвращался к своему коттеджу; перешагнул изгородь, разделявшую участки, стал огибать пруд… У берегов поквакивали лягушки, но как-то вяло, без того азарта, что три недели назад – май, пора лягушачьих свадеб заканчивалась; возле камышей кто-то шумно всплескивал, не иначе во-о-от такие Сашкины караси. Колыванов приостановился, вслушиваясь в звучный плеск, далеко разносящийся в ночной тишине, – и тут его прихватило по-настоящему.
Боль возникла мгновенно – резкая, пронзающая, дающая метастазы. Словно три десятка безжалостных щипцов вцепились во все зубы верхней и нижней челюстей – и тут же в ухо вонзилась и провернулась раскаленная добела игла – провернулась и прошла дальше, в глубь черепа, который моментально превратился в гранату с выдернутой чекой – и мозг взорвался ослепительной белой вспышкой…
Колыванов застонал. Он сразу понял, что с ним, и что будет дальше; побежал к дому, спотыкаясь, ничего не видя вокруг за ослепляющей стеной боли…
…Началось с ним такое давно, когда Колыванов был двадцатилетним студентом: в один отнюдь не прекрасный день у него заболели зубы – вся правая половина верхней челюсти, резкая боль отдавалась в ухо и в височную часть черепа…
Врачи прогнали по кругу – лор, стоматолог, невропатолог, – но внятного диагноза не поставили. Выписали рецепт на пенталгин – сказали, поможет.
Таблетки, действительно, на два-три часа доводили боль до терпимого уровня, позволявшего даже посещать институтские лекции. Через какое-то время приступы прекратились, и Колыванов мало-помалу забыл неприятный случай. И не вспоминал почти три года.
Через три года все повторилось, и в значительно худшем варианте. Деньги у него уже водились, обратился к частным медикам, но результат не обнадежил – диагностировали воспаление тройничного нерва.
Можно было покончить с ним раз и навсегда, проведя несложную операцию-рассечение. Но подвижность и мимика правой стороны лица весьма бы отличались от аналогичных функций стороны левой.
А можно было заглушить боль анестетиками, дождавшись неизбежного улучшения – но тогда приступ мог повториться через непредсказуемый срок – может, через месяцы, может, через годы…
Колыванов от операции отказался, резонно рассудив, что отрезать что-либо куда проще, чем пришить обратно. К тому же случайно он обнаружил прекрасное обезболивающее, продаваемое без всякого рецепта – сто грамм водки или аналогичного по градусности продукта снимали без остатка на час-другой все симптомы. Два приступа за последние восемь лет Колыванов пережил успешно, но с такой силой накатило впервые…
…Он влетел в дом, не закрыв двери, бросился к шкафчику, где хранил запас дешевой водки – премию для достраивавших дом работяг. Другого спиртного на даче не оказалось.
Крутанул пробку, срывая резьбу, искать стакан было некогда, приложился к горлышку; пищевод бурно запротестовал, когда по нему покатилась тепловатая жидкость с отвратным запахом плохо очищенного спирта.
Подождал, держа бутылку в отставленной руке – никакого эффекта, резкая боль продолжала разрывать изнутри челюсти – снова приник к горлышку и долго не отрывал от губ.
Наконец подействовало, кровь зашумела в ушах, привычная обстановка гостиной виделась как сквозь слой воды или толстое, чуть мутноватое стекло – но боль, проклятая боль отступила.
Колыванов тяжело опустился на стул, его подташнивало, во рту стоял омерзительный вкус – тут же поднялся, подошел к крану, нацедил большую кружку, пил жадно, знаменитая вода проливалалась на рубашку; допил и медленно, пошатываясь, направился в спальню.
Два полных стакана дешевого пойла делали свое дело все быстрее и быстрее. Раздеться не осталось ни сил, ни желания, – Колыванов рухнул поперек кровати. Яркие красно-желтые пятна перед его закрывшимися глазами вращались все быстрее, сливаясь в творение абстракциониста-наркомана – и сопровождающий вращение звук становился выше и выше, устремляясь в ультразвуковую область. Потом исчез и он, и абстрактная картина – Колыванов провалился в липко-черную яму сна без сновидений.
Глава четвертая
Доклад Марченко-Чернорецкого (уцелевший фрагмент)
…еще в сохранившемся в отрывках трактате «Miraculumus», приписываемом древнеримскому ученому Саллюстию (I век до н. э.).
Но первые действительно научные опыты по физиологии и биохимии ликантропов связаны с именем русского паталогоанатома и инфекциониста Г. Н. Минха (1836–1896). Минх (не используя термин «ликантропия» и др. аналогичные термины), опубликовал в 1893 году работу «О некоторых аспектах генезиса и лечения миопатии», в которой подвергал сомнению наследственно-хронический характер миопатии (болезни мышц, ведущей к их ослаблению и атрофии) и предлагал на основе проведенных опытов методику ее лечения инъекциями сыворотки крови лиц, страдающих мышечным гипертонусом. Судя по описанию, по меньшей мере в двух случаях для приготовления сыворотки использовалась кровь ликантропов в фазе ремиссии. Дальнейшая судьба получивших инъекции больных неизвестна.
Минх совершенно правильно предположил инфекционную природу некоторых изменений мышечной ткани, но, естественно, без возникших в 50-е годы XX века методов рентгеноструктурного анализа белков не смог определить мутацию миозина мышц ликантропов, повышающую КПД протофибрилл по сравнению с нормой в 9—12 раз.
Обстоятельства смерти умершего на шестидесятом году жизни Г. Н. Минха до сих пор загадочны – известно лишь, что вскрытие не проводилось и тело, согласно последней воле усопшего, кремировали в течение считанных часов после его смерти. В связи с изложенным представляет особый интерес тот факт, что практически все опыты Минх проводил первоначально на себе (в частности, в 1874 году доказал таким образом заразность крови больных возвратным тифом). Лабораторные журналы Минха за последние три с лишним года не обнаружены, но по некоторым свидетельствам, самые последние его работы были связаны с регенерацией и заживлением ран.